czwartek, 19 listopada 2026

Одноклассник


С моей подругой Ольгой мы знакомы с первого сознательного ковыряния в песочнице. Двадцать лет мы жили в одном городе, на одной улице, в одном доме, в одном подъезде и на одном этаже. Она в первой квартире, я — в третьей. А до кучи учились в одном классе одной таллиннской школы.

Когда закончили мы школу, Ольга с родителями переехала в другой район. Сначала мы виделись с ней достаточно часто, ну а позже, когда обе уже работали и получали «вышку», времени на такие встречи катастрофически перестало хватать. И всё же, тоскуя жутко, раз в два-три месяца на выходных мы выбирались друг к другу в гости. Иногда договаривались спонтанно в достаточно позднее время — в таком случае оставались в гостях с ночевкой. Чаще Ольга приезжала ко мне, потому как скучала по старым друзьям-подружкам, которые остались по прежнему месту жительства, да и жила я одна, и никто нас в общении не стеснял.

Такая неожиданная встреча случилась у нас и в тот раз, ранней осенью лет семь-восемь назад. Пришла я вечерком домой с работы — звонит Ольга и говорит, что скоро будет у меня. Договорились мы встретиться на остановке часов в десять, и я стала потихоньку собираться. Когда подошло время, вышла я из дому и направилась навстречу подруге, а по дороге случайно встретила нашего общего товарища, и он изъявил желание прогуляться со мной.

Ждали мы долго, я уж и позвонить успела непунктуальной подруге раз сто, но на телефон она почему-то не отвечала. С самого начала мне это очень странным показалось, ведь в жизни Ольга человек очень пунктуальный и точный. В общей сложности прошел час, а она так и не появилась.

На улице, тем временем, стало смеркаться не на шутку, и мы с Димой уже решили идти в сторону дома, как вдалеке замелькал очередной троллейбус. Ольга приехала на нём и объяснила нам причину своего опоздания следующим образом:

— Доехала я до города, перешла дорогу, чтобы транспорт сменить, ждала-ждала, и тут откуда ни возьмись Витька-Лимон выскакивает (Витя Сташков, которого все отчего-то звали Лимоном — наш одноклассник, мы до девятого класса вместе учились, а потом ни разу не встречались, хотя он жил неподалеку), да так мне на уши присел, что я два троллейбуса пропустила, всё уговаривал меня еще остаться и поболтать. Что с ним стало! О майн готт — страшный, грязный весь, вся остановка на меня смотрела большущими глазами, когда мы беседовали. Я уж думала, что отвяжусь от него, когда транспорт подъедет, так ведь нет, он за мной и в троллейбус полез, сел рядом, на плечо привалился, всю дорогу какую-то ахинею нес. Люди в шоке просто были. Еще и телефончик оставил, попросил, чтоб звякнула ему, когда с одноклассниками встречаться соберемся… Он на предыдущей остановке вышел, сказал, что ему срочно надо уходить, а то б с удовольствием меня до Натуси проводил. Слава тебе, Господи, что отвязался!

Димка с каменным лицом слушал Ольгин рассказ, а когда она закончила говорить, сказал:

— Оль, что за бред? Ты в своем уме? Ну и шутки у тебя — Сташков еще год назад умер!

Надо было видеть лицо Ольги в этот момент:

— Да ты чего, Дима?! Это у тебя с юмором что-то не то. Говорю же, со Сташковым мы вместе ехали из города, только что! Он мне и телефонный номерок записал. Вот, сейчас ему позвоним...

Ольга полезла в сумочку и вытащила свой телефон. Он оказался выключенным, и никакого номера Сташкова в контактах не было.

Позже мы и сами навели справки — Витя Сташков действительно умер год назад. Его родители были алкоголиками, и у парня были серьезные проблемы с печенью. Ну а мы до сего дня не имеем ни малейшего представления о том, что же всё-таки случилось с Ольгой тем вечером. Видела ли она Витю Сташкова наяву, или же просто задремала в ночном троллейбусе?..


Ночь на берегу


Поехал я как-то раз с друзьями ночевать на Новосибирское водохранилище. Приехали, приготовили шашлыки, палатки поставили, поплавали... Наступил вечер, мы сели у костра и стали страшилками баловаться. Мой друг Саша стал рассказывать легенду про парня, который утонул в этих местах и теперь время от времени появляется на берегу и пугает отдыхающих. Естественно, никто ему не поверил.

Ночью я спал в палатке со своим псом Тайсоном. Ночью бедолаге приспичило в туалет, и он стал меня будить. Я встал, открыл палатку и вышел прогуляться с Тайсоном. Пёс справил нужду и куда-то убежал. Я стал ждать, когда он вернётся. Вдруг вижу — по берегу идёт мужчина. Шатаясь, он подошёл ко мне и весьма невнятно попросил закурить. Я резко сказал, что не курю (от мужчины несло каким-то очень неприятным запахом, но это был явно не перегар). Тот отвернулся и пошёл в море. Нырнул, и всё. Я стоял ещё минут двадцать, а он так и не показался, хотя ночь была лунная, и я точно увидел бы, как он вылезал из моря обратно. Мне стало жутко, но тут прибежал Тайсон, и я вместе с ним залез обратно в палатку.


Мертвая рыба


Все мое юношество — это походы. Спортивное ориентирование, Крымские горы, спуск по серпантину на каяке — все это было. Расскажу историю, которая касается как мистики, так и моих увлечений.

Дело было в середине 90-х. Мне тогда было 15 лет. Решили мы как-то со старшими ребятами на банданарайках (так мы шутливо называли туристические байдарки) спускаться чуть ли не с границы России по реке Ворскла до самой Полтавы. Маршрут рассчитан на 3 — 5 дней. Вполне хватает на приключения и новые впечатления.

Стоит сказать, что меня спокойно отпускали в такие походы мои родители: ребята старшие — опытные туристы, группа закаленная, многие с братьями-сестрами не одну вылазку совершали, да и не первый поход это мой был. Шли по «следам» ранее прошедшей на данном маршруте группе взрослых — давних знакомых всей нашей компании и наших родителей. Так что «добро» я получил сразу.

«Выброска» происходила в Сумской области возле станции, которую я уже и не вспомню, чуть ли не в паре километров от государственной границы. Помню болотистый берег, на котором мы собирали банданарайки, небольшой, но по-летнему теплый дождик и большое стадо коров на лугу недалеко. Рядом с коровами сидел и меланхолично курил самокрутки дед-пастух. Уже очень старенький, в тулупчике и валенках, несмотря на лето, борода белая — в общем, колоритный дедуля такой.

Уже практически перед спуском на воду банданараек подошел к нам этот старик и говорит:

— Хлопчыкы, тута мисця дуже загадкови… вы б скорише плылы звидсиля… [Ребята, тут на самом деле загадочное место, вам бы с него побыстрее уплыть…]

Я уже не помню, кто сказал ему, что к вечеру мы будем далеко, в другом районе, и ночевать будем в специально устроенном для этого другими группами биваке.

— Добре. Дуже добре! [Очень, очень хорошо!] — дед был явно доволен.

— А что случилось-то?

— Да ви з города, та не повирите… [Да вы городские, и вряд ли поверите…]

— Говори, отец, интересно!

— Да поговорюють що люди яки тут потонулы потом ходять пару днив, поки не впадуть десь у поли далеко вид рички. Мерци, але ходять… [Да неоднократно наблюдалось то, что люди, которые тонули в этих местах, ходили тут и там, пока тело совсем не сможет передвигаться самостоятельно. Удивительно — давно мертвые, но ходят…]

Мы не смели смеяться в лицо старику. Но, конечно, в усы похихикивали. Фильмы про зомби уже давно крутились на телеэкранах, вот дед и пугает нас. А может, и попутал фильм с местными новостями. Всяко бывает!

В общем, мы собрали наши банданарайки, попрощались с дедулей-пастухом, погрузились и строем пошли вниз по течению. Был я первым на носу, как самый легкий, в двухпосадочной туристической банданарайке, первой в партии.

Где-то через час-два серпантина, поросшего высоким камышом, я увидел ненормальных размеров рыбину — судака. Только большого — до метра или около того. Как он в таком мелководье очутился? Да чёрт его знает! Обычно такие хищники в более глубокой воде обитают. Не поднялся по течению же он сам в этот серпантин — ему тут смысла нет находиться, не миграционная рыба все-таки. Охотится судак там, где есть крупная рыбешка, а не жабы да стрекозы. Да и глубина для такого крупного хищника неестественна: он глубину любит, а не там, где воробью по колено. Загадка, одним словом.

Судя по всему, судак был уж пару дней как дохлый: белые глаза, брюхом вверх, запах соответствующий — острый и кислый. Обычная тухлая рыба. Я толкнул его веслом в брюхо. Не столько ради интереса, как от мерзости — не хотел, чтобы смердящее тело ко мне близко было.

И что вы думаете? Этот белый, как у вареной рыбы, глаз мертвечины медленно повернулся ко мне. Давно дохлая рыба смотрела прямо на меня своим высохшим гнилым белым глазом! Потом с таким же медленным движением открылась жабра, из которой — клянусь! — торчали набившиеся водоросли, открывая сине-черную неживую гниющую плоть. Жабры раздулись, и этот вздувшийся труп большой рыбы забил рваным хвостом, как живой...

... и тут же, как торпеда, как ломанется впереди моей байдарки! В секунду уплыл далеко вперед.

Поверьте, я видел его разорванный вялый спинной плавник на поверхности. И волны, отходящие его тела, и брызги от хвоста. Это было далеко не живое тело, но испугалось оно наших байдарок, как живая рыба.

Вот тут я и закричал в истерике.

Сколько ребятам я ни обьяснял, что это было (а следующие после меня сами видели рыбину и всплески), но никто не верил, что рыба была дохлой. Говорили, что она была жива, просто на мелководье, а я ее вспугнул. Говорили, что, может быть, рыба была больна. Шутили, что нужно было не трогать, а по башке веслом — уха была бы…

Но я-то верю своим глазам, которые явно видели мертвую гниющую плоть и белесые сухие глаза, а нос чуял тухлый рыбный смрад, который ни с чем не спутать.

В общем, я не купался в Ворскле до самой Полтавы. Мылся так — прыг в воду, смотрю на дно вокруг, бульк пару раз с головой, и назад на берег. До сих пор на глубоководье никогда далеко не заплываю.

Почему в том месте, в серпантине, оживали мертвые тела? Не только рыбьи, но и, по словам деда, еще и утопленники? Да чёрт его знает.

Я даже не хочу об этом знать, если честно.


Мертвая мать


Мне 24 года, и я живу один, так как недавно умерла мать — год назад примерно. Раньше я любил различные фильмы ужасов и страшные истории — мне нравился острый привкус страха и беспомощности, ни с чем не сравнимый холодок, пробегающий по спине и заставляющий оборачиваться на каждый шорох. Но после той ночи, когда тело матери лежало в гробу посреди зала, страх меня не покидает.

В ту ночь я сидел за компьютером и пытался хоть как-то отвлечься в Интернете. Свет был включен по всей квартире. Где-то в одиннадцать часов внезапно отключилось электричество. Проклиная все на свете, я поднялся и на ощупь побрел на кухню, чтобы взять фонарик. Проведя рукой по стене, ожидая встретить пустоту дверного проема, я внезапно наткнулся на что-то. Тут мигнул и тут же потух свет в коридоре. Я никогда не забуду перекошенного до неузнаваемости лица моей матери, стоявшей напротив меня. Я окаменел от ужаса. Меня сковало настолько, что я не смог даже закричать. Оно — я не хочу называть это своей матерью — двинулось на меня, и я потерял сознание.

На другой день я очнулся на полу, когда позвонили в дверь. Звонили родственники, пришедшие помогать с похоронами. Вчерашнее происшествие казалось теперь не более чем плодом моей больной фантазии. Похороны прошли нормально, но когда закрывали крышку гроба, мать открыла глаза. Я отвернулся и стоял так несколько минут, пока гроб не опустили в могилу.

И даже теперь, год спустя, мне не перестает сниться ее лицо. В темноте, лежа на кровати и готовясь ко сну, помимо воли вспоминаю это происшествие. Сплю, конечно, очень плохо. Даже ночью во всех комнатах горит свет. Зеркал в моей квартире больше нет — даже бреюсь наугад. Окна плотно зашториваю на ночь. Животных не держу, ибо еще пара ночных скрипов снесет остатки рассудка напрочь. У психиатра был, диагноз — здоров, хотя я в это не верю.


Маринка


Короче, я вам сейчас кой-чего расскажу. Я сам не мальчик уже, говна разного навидался, но вот этот случай — это был, прямо скажу, по всем понятиям перебор. Сильно он меня изменил. Ну, по порядку.

В середине девяностых была у нас бригада небольшая — кто с армии знаком, кто со двора, все нормальные проверенные ребята. Страну колошматило, но жить-то хочется, а хорошо жить, как говорится, — еще лучше. Тогда у всех своя поляна была. Рэкет там, не рэкет, поначалу всякое бывало, когда подниматься начали. Кто постарше — тот помнит, что творилось. Молодые, гонору много, а ума и понимания — нихуя и трошки. Ну, врать не буду, как заметили нас — прижали, да так здорово, что двое наших тупо кончились, можно сказать ни за что. Мы губу враз обратно закатали и стали смекать, как теперь быть, и чтоб при этом больше так по дурке не подставляться.

Был у нас такой Жека Конопатый — парень умный, закончил там что-то. Навел на идею крышевать попрошаек, которые по электричкам аскают. Пацаны, понятно, с сомнением отнеслись, эта тема тогда, почитай, вообще не раскручена была. Но Жека всем сомневающимся все пояснил. Это он лучше всех умел, рамсить всегда его посылали. Решили мы, значит, попробовать. С коммерсами как-то вот криво вышло, а тут делянка, считай, пустая, но по Жекиным раскладам — прибыльная.

Так и вышло, что мы почти что первыми в Москве начали нытиков крышевать: электрички, метро с переходами и вокзалы через год были все под нами. Ну и тут, конечно, делиться приходилось. Например, «святые» — это которые в церквях и на папертях работали, — те вообще неприкасаемые были, даже рыпаться в ту степь не моги, коли жизнь дорога. Ну да нам чужого и не надо. На жизнь хватало.

Что-то я разбежался с предысторией, ностальгия, все дела. Короче, там много чего можно интересного понарассказать, всякое было. Работа грязная, на любителя, но и выхлоп солидный. Будет настроение — напишу еще. А пока по делу.

∗ ∗ ∗

Была у нас на участке баба одна с малой девкой (мы, как мусора делают, деляны между своими распределили, я тогда был смотрящим в районах Щелчка и Пушкинской, набрал себе бегунков из молодых-стремящихся, бизнес пёр, короче). Бабу ту мы звали Воблой, как ее по паспорту я не помню. Паспорт я у нее забрал, понятно. Работали они по переходам, в основном. А малую Вобла везде за руку с собой таскала, ее Мариной звали, лет десять на вид. Вроде и не зашуганная девчонка, смекалистая так-то. Меня дядьпашей звала. Я ей, бывало, ништяков подгонял: конфет там, вафель, жвачки «лавиз». Я вообще нормально к детям отношусь, благо своих бог не дал.

Вобла была снулая — еле ползает, молчит себе, глаза в пол, платье в пол, платок на кумполе. У нас таких полно было, ничего особого. Что там у нее в жизни случилось — пацанов не колыхало вообще. Но бабы с детьми у лохов всегда котируются, и норму она четко приносила. У нас как было заведено: что выше нормы, то оставляешь себе. Не собираешь норму — свободен. Бузишь или работаешь без разрешения — ну, не обессудь, братан. Но мы все же не лютовали, как некоторые: могли подкормить там инвалида или бомжа, если приболел и выходить не может. Иногда колесами и деньгами помогали, жильем — с отработкой, само собой. Сейчас это работой с кадрами называют.

А Вобла, ко всему, еще и больная на голову была, видимо. Ты ей: «Ну чо, как жизнь, мать?». Она вся дергается, как под током, глаза без фокуса в сторону смотрят, и булькает себе под нос нараспев через минуту где-то: «Спа-асибо, хорошо-о». Чисто как когда магнитник плёнку жует. Жуть. Еще привычку имела: вечером пришаркает на точку, я Маринке чупа-чупс выдам. Протягивает, значит, кулек с деньгами за день, за плечо мне куда-то пялится и подвывает: «О-освободите ме-еня-а». Я шуткую: «Освободим, мать. Вот лимон насобираешь — сразу и освободим, мы ж не звери». Она опять за свое: «Помо-огите». Другие попрошайки шизоидную сторонились, пиздели всякое, но я без предубеждений.

∗ ∗ ∗

Однажды Вобла с Маринкой потерялись на неделю-две где-то, и ни гудка. Была маза, что Вобла к конкурентам ушла, да и вообще, непорядочно так молчком делать. Как тогда говорили, не по понятиям. Ну а может и случилось чего, как знать. Я пацанов порасспросил, добыл адресок и пошел сам узнавать.

Нашел дом, первый этаж, налево. Стучу. Слышу, в квартире кто-то есть. Говорю, не откроете — сам войду. Открывает Маринка.

— Где мамка, — спрашиваю.

— Заболела, — отвечает, а сама, вижу, дергается чего-то.

Я ее отодвинул, вошел. Квартира — двушка, шибко богатая так-то, пианино даже в комнате стоит. Но засранная, почитай нежилая, воняет чем-то, ну и пылища — жуть.

— Зови мать, — говорю. Маринка надулась, но пошла в спальню. Минуту нет, две. Возвращается с Воблой за руку. Вобла вообще ни о чем, совсем на вид плохая стала.

— Ну чего, — говорю, — Куда пропала, мать?

Дергается, как под током, едва не приседает. «За-аболела».

— А сказать по-человечески не дано? Так, мол, и так...

— Мама плохо себя чувствует, дядь Паш. — Вижу, Маринка зверем смотрит. Вобла опять дергается, аж башка болтается:

— Я-а-а. Пло-охо себя чу-увствую-у.

— Так, малая, а ну дуй-ка отсюда, пока взрослые ра...

Тут Вобла голову подымает, руку протягивает и заводит своё: «Помо-огите-е». Но уже в конец ебанутым каким-то голосом, как через силу, не знаю, как и сказать. И шагает ко мне. Маринка ее дергает, а та все свое: «О-о. Сво-о». И тут блюет на себя черной то ли кровью, то ли я даже не знаю. И еще шагает.

Ну, что вам сказать. Струхнул я сильно, трудно сказать, от чего даже. Чуйка, наверное, сработала. Отступаю, уж и жопой в подоконник уперся, а ствол уже в руке. «Стоять», ору. «Отвали, сука!» А Вобла все прет, одну руку тянет, другой Маринку за собой тащит, и продолжает блевать и что-то мычать.

Вот и завалил я ее, со страху.

То есть я подумал, что завалил. А Вобла с дыркой в животе постояла — и снова ко мне. Почти дотянулась, почти.

Я ещё две маслины в нее дослал, сам не заметил. Голова пустая была аж до звона. Перехватил волыну поудобнее, двумя руками, и снес ей кусок черепа вместе с ухом и волосами. Такие вот дела. Вобла встала сразу как-то, как завод у нее кончился, и руки повисли. Стоит. Без половины башки — стоит.

— Блин, ну все, доломал. Вот мудак. — Это Маринка.

Я не понимаю особо ничего, меня колотит всего на нервяке, в ушах звенит. Смотрю, выпучив глаза, вспоминаю всех святых. Вот тут, ну, Маринка руку матери отпускает, и вижу, из ладошки у нее такое растет... типа длинного языка, и под рукав кофты Воблы уходит. Херак! — этот язык в руку девки втянулся, чисто как отпущенная рулетка. Вобла разом оседает на пол, как мешок гнилой картошки.

— Что? Что, блядь? Что? — Не знаю, что нес. Погнал просто.

— Ну а что ты хотел, дядь Паш. — Маринка ладонь о штаны вытерла. — Она лет пять как мертвая уже.

∗ ∗ ∗

Все. Вот это было все. Помню, что выломился сквозь раму. Волыну, наверное, там и оставил. Даже если б этаж был не первый, а сто первый — все равно бы выломился. Как бежал — помню кусками. Дальше рассказывать смысла нет особо: вокзал, Кисловодск, севкав, нычки; много чего случилось, о многом с тех пор передумал, в итоге успокоился, подзабылось оно само как-то. С кем-то порвал, с кем-то закорешился. Переезжал много, стал с попами общаться, но в привычку не вошло. Всего не расскажешь, да и то сказать — лет двадцать прошло, не меньше. Сейчас осел в Москве опять, в конторе одной бригадиром: патентованные водяные фильтры устанавливаем в домах частникам и в мажорных хатах. Вроде все нормально идет, остепенился, что ли.

∗ ∗ ∗

А вспомнил я это дело, потому что знакомую до Выхино подвозил вчера за билетом, и пока ждал — увидал цыганку с ребенком. Они обычно бойкие что шибздец, а эта бродила у касс как в воду опущенная, плюс ребенок вроде не черножопый, вот и обратил внимание. Присмотрелся. Ну вы поняли, Маринка это была, лет десять ей на вид.


Лишний вагон


В электричке, которой я каждый день езжу до станции Зеленый бор, всегда десять вагонов. Но тот был одиннадцатым.

Я угодил в него случайно, по собственному ротозейству. На Ярославском вокзале прыгнул не в ту электричку: наша идет через Болшево на Ивантеевку или Фрязино, а эта была до Фрязево.

Разница вроде несущественная, верно? Всего-то одна буква в конце. Но все, кто ездят по Ярославке, знают, что сходства между ними нет: одно поселок, другое — город, и расположены на разных ветках. Так что и электрички на эти станции разные ездят.

Задержавшись на работе, я опоздал к семи пятнадцати на вокзал. Пришлось бежать. Расталкивая народ, выходящий из метро, пихая локтем чужие спины и бока, я пролетел мимо светового табло и не заметил, что расписание поменяли. Какой-то мужик в тамбуре электрички, стоявшей на перроне, хохотал над чем-то со своими приятелями и, скорее всего, не расслышал, когда я, задыхаясь, спросил его на бегу:

— На Фрязино идет?

Мужик кивнул и отвернулся, продолжая ржать. А я… попал.

Когда головной вагон, качнувшись на стрелке, подваливал уже к Мытищам, машинист объявил, что электричка идет до Фрязево. Я тут же очнулся от дремы, постоянно одолевающей меня в транспорте.

— Фрязево? Он сказал — Фрязе-во?! — спросил я у попутчиков.

— Ну да! — откликнулась интеллигентная дама в спортивном костюме с целым арсеналом садоводческих орудий в охапке. Дернув плечом, она неодобрительно покосилась на меня.

Я подскочил на месте и принялся продираться, бормоча извинения, сквозь этот ее арсенал: грабли, лопата, ведра… Робкие интеллигентные проклятия посыпались мне в спину.

— Простите, извините, — как заведенный, повторял я, пролезая сквозь битком набитый вагон к выходу. Электричка встала; те, кто собирался выйти в Мытищах, уже покинули вагон. На моем пути оказались те, кто, напротив, собирался в вагон войти.

И это, доложу я вам, совсем не весело.

Я выкарабкался на перрон с отдавленными ногами и новым синяком в районе правого ребра. И уперся взглядом в распахнутые двери электрички. На Фрязино!

Она стояла с противоположной стороны, на третьем пути. И уже готовилась отходить. Я бросился вперед, нагнув голову, как самый отчаянный американский регбист, и в последнюю секунду влетел в уже закрывающиеся серые двери поезда.

«Все-таки повезло!» — подумал я.

— На Фрязино? — для верности спросил у какого-то паренька, который, оглядываясь, выходил из вагона в тамбур.

— Да, — бросил он и, открыв дверь справа от меня, перешел по качающимся платформам сцепки в следующий вагон. Там было столько народа, что стекла запотели от человеческого дыхания.

Я посмотрел влево: в соседнем вагоне было куда свободнее. Вслед за парнем оттуда вышли еще трое: краснолицый здоровяк и женщина с мальчиком лет двенадцати.

Для чего бы этим людям покидать свободное пространство и уходить толкаться в переполненный вагон? Заметив эту странность, я тогда не особенно задумался. Мало ли? Может, они переходят в последний вагон перед своей остановкой? Чтобы потом, сойдя с электрички, сократить путь до выхода с платформы. Я сам так часто делаю, когда тороплюсь.

Я пошел в тот вагон, где пассажиров было меньше.

Их оказалось там настолько мало, что никто даже не стоял. Вечером это редкость. А в середине вагона отыскалось свободное место, чтобы сесть.

Радуясь своему везению, я устроился возле окна рядом с двумя увлеченными разговором женщинами и спящим мужиком в охотничьей куртке маскировочной расцветки.

Мужик спал, опустив голову на руки, сложенные по-школьному на старом, туго набитом абалаковском рюкзаке. Он держал его на коленях. Из рюкзака торчала рукоять складного спиннинга.

— Умаялся, рыбак! — сказал я, кивнув сидящим напротив женщинам. Когда у меня хорошее настроение, я всегда разговариваю с попутчиками. Сказал и улыбнулся. Я был добродушен и вежлив. Но женщины, замолчав, переглянулись и посмотрели на меня так, будто я их ножом пощекотал.

Одна вдруг побледнела и, схватив подружку за руку, потащила ее к выходу. Подруга, явно ничего не понимая, бежала за ней, продолжая трещать на ходу.

Чудачки. Я сел напротив спящего мужика и уставился в окно. Противошумные щиты в серых цветах РЖД, серые столбы, дома и дачки, заборы и лесополосы, холмы и болотца, переезды и огороды — типичный подмосковный пейзаж, монотонно мелькающий перед глазами, вскоре сморил и меня. Я привалился головой к стеклу, поежился и заснул.

Мне приснился звук. Тот самый, который называют «белый шум». В комнате деда много лет назад стоял старый телевизор «Фотон». По сути, он давно служил подставкой для более нового южнокорейского телика. Но я помню, как однажды мы с приятелем из чистого любопытства включили допотопное чудище в розетку. Хотели проверить, работает ли? Чудище работало. В разболтанном гнезде штекер антенны не держался, и чудище оглушило нас шипящим неземным ревом.

Вот этот звук и приснился мне теперь. Электричка то прыгала в непроглядную тьму каких-то тоннелей, то, выскакивая наружу, пролетала мимо знакомых подмосковных поселков, то возникали за ее окнами непонятно откуда взявшиеся чужие небеса чужих планет, а то пропадало все. Пространство змеилось и прыгало полосами, как картинка в старом дедовском телевизоре. И все это сопровождалось оглушающим белым шумом. Словно кто-то переключал каналы. Или, может быть, эти тоннели в пространстве?

— Вот этого, справа, — услышал я чей-то голос, и эта фраза мне страшно не понравилась. Я дернулся и очнулся.

В вагоне электрички царил кромешный мрак.

Но спустя мгновение лампы под потолком вагона мигнули и загорелись, как ни в чем не бывало.

Первое, что бросилось в глаза, — бледное лицо парня через два ряда напротив от меня. Он сидел и улыбался.

— Какая станция? — моргая и дрожа со сна, спросил я у него, ведь он смотрел мне прямо в глаза.

Парень не ответил.

Электричка с гулом влетела в темный тоннель, и свет погас снова. Когда он опять зажегся — через пару секунд — парень-молчун оказался уже на один ряд ближе ко мне. Воспользовавшись темнотой, перемахнул через спинки скамеек. Но сидел он все так же неподвижно, спокойно. Растягивая губы в застывшей ледяной улыбке мертвеца.

А рядом с ним возникли еще двое.

Электричка пронзала ночь, чередуя полосы света и тьмы, тоннелей и пейзажей, рева и тишины. А этих странных попутчиков напротив стало уже пятеро.

И они смотрели на меня. Не двигаясь. Не шевелясь. Молча. С приклеенными улыбками на резиновых серых физиономиях.

Темнота и свет в вагоне мелькали, как полосы на экране старого телевизора. Но, когда лампы загорались, я мог видеть каждую мелочь совершенно отчетливо.

Даже то, как поблескивает слюна на влажных острых зубах, приоткрытых покойницкими улыбками.

Стоило погаснуть свету, и страх душил меня. Чертовы тоннели! Только… Стоп! А откуда они вообще взялись?! Ведь на нашей ветке ни одного тоннеля не было. Я каждый день езжу, мне ли не знать?

Сообразив это, я облился холодным потом.

Захотелось сбежать, но под взглядами странных попутчиков я не смел пошевелиться.

А может, я сплю и все, что вижу сейчас, — банальный кошмар?

Жалкая, трусливая мыслишка.

Я оказался с зубастыми мертвецами наедине: другие пассажиры, почуяв неладное, давным-давно покинули вагон. Оставался еще рыбак, но он продолжал безмятежно спать на своем рюкзаке. А я бодрствовал. Кажется…

И еще мне кажется, что их улыбки гипнотизируют, обездвиживая меня, лишая воли к сопротивлению.

В ушах зашумело. Кровь застучала в висках. В глаза словно клею налили. Голова отяжелела, и какая-то мутная кровавая пелена расплылась по всему вагону… Ничего не вижу. Не слышу. Сердце стучит. И колеса поезда. И тьма…

Последним усилием воли я поднял голову и вдруг заметил, что двери вагона открыты: кто-то стоит там, на пороге, и машет рукой.

— Эй, парень! Давай сюда! — услышал я будто издалека.

Туман в глазах растаял. Теперь я видел ясно, что у распахнутых дверей стоит человек в форме железнодорожника. Контролер?

— Бегом! Бегом сюда! — крикнул он опять и замахал мне. — Скорее!

Его громкий сердитый голос разрушил мое оцепенение.

Я дернулся и обрадовался: руки и ноги снова меня слушались.

Наклонившись вперед, я стукнул спящего рыбака по загривку, потряс за плечо:

— Эй, мужик! Проснись. Вставай!

Спящий что-то обиженно пробурчал и, дернув плечом, сбросил мою руку.

— Проснись! Вставай. Идти надо! — орал я в сонное, мятое, злое лицо. Даже этого чужого человека мне вовсе не хотелось оставлять на произвол зубастым покойникам с их гипнотическими улыбками.

— Едрен-батон, гребаный петушила! Че привязался, козел?! — Рыбак очухался, но первой в нем проснулась агрессия. Он оттолкнул меня с воплем: — Пошел ты на хрен! — и сунул мне под нос кулак с наколотым у большого пальца синим якорем. — Ты знаешь, кто я? Саня Ширин. Меня вся Ивантеевка знает. Только тронь еще — костей не соберешь, понял?!

Поезд задрожал. В рамах затряслись и звякнули стекла. В уши снова ударила волна шума — поезд втягивался в очередной тоннель.

— Беги сюда! Брось его! Скорее! — вопил от дверей дядька в железнодорожной форме.

Улыбчивые мертвецы были уже совсем рядом. Я оставил несчастного Саню Ширина и кинулся к выходу. Железнодорожник-контролер придержал раздвижные двери, я выскочил, и они со стуком схлопнулись за моей спиной.

Последнее, что я увидел за мгновение до того, как поезд прыгнул в темноту, было изумленное лицо рыбака и узкие высокие фигуры, сгрудившиеся над ним. Один из мертвецов отнял и выбросил в сторону его рюкзак, а потом впился зубами в щетинистый кадык. Другой вцепился в плечо, третий — во все еще поднятый кулак с наколкой. Шипение мертвецов, странный гул, исходящий от них, и звонкое клацанье зубов заглушил рев поезда в тоннеле.

Я невольно зажмурился.

А когда открыл глаза — все уже кончилось.

Я стоял в тускло освещенном тамбуре. Прямо передо мной находились двери вагона. Только это был другой вагон.

Сквозь прозрачные стекла дверей я видел, что внутри полным-полно народу, и некоторые пассажиры как раз намереваются выходить, пробираются по проходу к дверям. За окнами навстречу бежали из темноты огоньки фонарей приближающейся станции.

Выдохнув, я оглянулся: дядька-контролер стоял рядом. Заметив мой взгляд, он снял форменную фуражку, вытер платком вспотевший лоб и сказал:

— Да. Вот так. В другой раз не попадайся к ним.

— К кому? — не понял я. — Кто это? Вы полицию-то вызвали?

— Да какая там полиция? Лишний вагон это был. Ловушка. Что они такое и откуда берутся — понятия не имею. Цепляются к нашим поездам… Вечером обычно. Встрянут вот так, посреди наших вагонов. И кто зазевается… Заснет или так, по глупости. Того кушают, значит. Потом уходят.

— Бред. Дичь какая-то, — сказал я. Неужели кошмар продолжается? Я ведь только что своими глазами видел… Может, мне только показалось, что видел? Я ведь заснул. А этот придурок, вполне возможно, надо мной издевается. — Так, — сказал я. — Допустим. И как же, по-вашему, к ним можно не попасться? Если они такие… летучие фантомы? — спросил я, все еще улыбаясь. Чувствовал я себя паршиво. Как в младшем классе школы — только и ждешь, что сейчас кто-то первый не выдержит, фыркнет, и все рассмеются. И станут дразнить за доверчивость, показывая пальцами. И бить по плечу со всей силы. Доказывая при этом, что такая «наука» — мне же и на пользу.

Этот тоже, небось, в «спасители» набивается. Шустрый хрен, сразу видно. В особенности меня бесил невозмутимый вид контролера.

— Смотри, — разминая в руках фуражку, сказал он, — все просто. Когда в электричку садишься, вагоны считай. В наших поездах всегда четное число вагонов. Так по технологии положено. Когда лишний прицепляется — будет нечетно.

— Бред какой-то, — разозлился я.

Люди выходили из вагона и скапливались в тамбуре, создавая толкучку. Меня пихали локтями с обеих сторон. Электричка замедляла ход перед станцией.

Я взглянул на часы: десять пятнадцать. Значит, моя. По расписанию в это время всегда Фрязино.

— Знаешь что? — сказал я контролеру. — Не пил бы ты, папаша. Если еще не запойный, конечно. Хотя, что вам тут еще делать? Катаетесь целый день…

— Что ж, — сказал контролер, водружая свою фуражку обратно на шишковатый лоб. — Во всякой профессии свои секреты. Я давно на железке работаю. И могу сказать точно: лишние вагоны-ловушки бывают…

Электричка дернулась и встала. Двери открылись. Я увидел впереди огни станции, аллею фонарей на перроне. Услышал запах шашлыка из пристанционного гриль-бара. И мигающие электрические буквы… ЗИНО над зданием маленького вокзала.

И засмеялся: наконец-то я дома. Конец приключениям!

Шагнул на платформу. Люди в тамбуре продолжали стоять. Никто почему-то не вышел вслед за мной.

— А бывают ловушки-станции… И лишние пассажиры, — сказал контролер, кривя лицо в непонятном для меня сочувствии. Двери электрички захлопнулись, и поезд, гудя и набирая ход, умчался в ночь. Когда он отъехал, надпись большими светящимися буквами на здании вокзала с противоположной стороны открылась полностью: МРАЗИНО.

Что-то не припомню я такой станции на нашей линии. Неужели все-таки сел не на свою электричку? Я оглянулся и только тогда увидел…


Купание в одиночку


Когда моей бабушке было лет четырнадцать, она очень любила плавать. Благо, жила в деревне, и речка была рядом. Обычно бабушка далеко не уходила и купалась в проверенном месте.

Как-то раз подружки позвали её на речку. Их привычное место было занято рыбаками, потому они отошли подальше. Подружки плавать не любили (а быть может, просто не умели), поэтому больше ходили по берегу и разговаривали. Нагулявшись, они пошли домой, а бабушка осталась, так как хотела ещё поплавать.

Она пробыла в воде около пяти минут, когда вдруг начала тонуть. Бабушка уверенно держалась на воде, но что-то стало тянуть её за ногу вниз, в глубину. Вода была тёмной, было невозможно разглядеть, что это. Бабушка росла в атеистическом СССР, но говорила, что в тот момент пыталась вспомнить какую-нибудь молитву, так как не представляла, что ещё можно сделать. Вдруг всё прекратилось так же резко, как и началось. Бабушка свободно выплыла и вышла на берег.

Сев на траву, она начала обдумывать случившееся, пытаясь понять, что же произошло. Это не могла быть какая-то коряга — будучи отличным пловцом, бабушка бы не стала тонуть, зацепившись одной ногой за что-то неподвижное. Если это рыба, то каких же размеров она должна быть? Да и по ощущениям это было что-то другое, что-то с руками…

Её мысли прервал проходящий мимо рыбак:

— Не боишься одна тут сидеть? — усмехнувшись, спросил он.

— А чего бояться? — спросила бабушка, хотя сама дрожала от пережитого волнения.

— Да тут парень недавно утонул. Искали труп — не нашли. Ждут, пока сам всплывёт…

Рыбак явно не ожидал, что его слова так подействуют на бабушку: из сидячего положения она как-то неестественно перешла в лежачее, глаза её стали закатываться. Мужчина кое-как привёл её в чувства, после чего она чуть снова не потеряла сознание, но он сумел успокоить её, попутно узнав, что она успела искупаться в этом месте.

Если бы бабушка просто чуть не утонула, она бы спокойно купалась и дальше, вскоре забыв о происшествии, но она была уверена в том, что всё было не так просто. Она уверена, что за ногу её схватил мертвец, причём, не просто схватил, но и тянул — вниз, к себе, чтобы она стала такой же, как он.


Одноклассник

С моей подругой Ольгой мы знакомы с первого сознательного ковыряния в песочнице. Двадцать лет мы жили в одном городе, на одной улице, в одно...