Медведь без лица

Обычно, когда меня достаёт компьютер, а на улице такая смрадная погода, что вылезать туда не хочется, я иду в зал или в комнату для гостей, расположенную в самом конце нашей квартиры. Там тихо, спокойно, а главное, крутые мягкие кресла. Я могу там часами сидеть, погрузившись в размышления или фантазируя. Люблю копаться в своей голове, так сказать... Так я поступил и в тот раз. Выключил монитор, скинул наушники и отправился в конец нашей квартиры, пройдя мимо кухни, где мать трудилась над обедом.

Я, как всегда, погрузился в свои размышления, долго блуждал по закоулкам своих мыслей, вспоминая интересные моменты из своего детства, и тут наткнулся на одно воспоминание, которое меня слегка удивило. Когда мне было лет шесть, когда я ещё в школу не ходил, у меня был плюшевый медведь, такой простенький, небольшой, обитый коричневой тканью, но самым странным в нём было то, что лица (или морды) у него не было. То есть на месте головы была просто коричневая ткань, как и везде — ни носа, ни глаз, ни с той, ни с другой стороны. Но меня это, как ни странно, не удивляло. Я постоянно с ним играл, таскал его везде с собой, даже спал с ним.

Дальше — хуже. Я вспомнил, как сидел в своей комнате, играл с медведем, но мне было страшно, я его боялся, но почему — не знаю. Просто помню этот страх — и больше ничего. Потом ещё один кусок из моей жизни: я с этим медведем играю у бабушки дома. Мне тоже страшно, но я продолжаю играть, как будто притворяюсь, чтобы он меня не «раскусил». Знаю, звучит смешно, но именно так мне это вспоминалось. Дальше я вспоминаю, как пытаюсь уснуть, медведя этого посадил на стул и изредка поглядываю, как он смотрит на меня невидимым взглядом, своим пустым лицом. Мне ужасно страшно, но я не бегу к родителям. Мне просто страшно, и я пытаюсь заснуть. В общем, от этих мыслей мне стало как-то не по себе, жутко. Главное, что я не помнил, как этот медведь у меня оказался и куда делся. Просто куски воспоминаний и всё...

Подумав, я побежал на кухню и стал расспрашивать у матери про игрушку, на что она посмеялась и сказала, что у меня никогда не было плюшевого медведя и с ним она меня никогда не видела. Последняя её фраза заставила меня задуматься — мол, мне это приснилось. А ведь это был действительно самый рациональный вариант. Бывают же такие сны с предысторией — ты видишь сон одну минуту, а он успевает тебе внушить в голову множество различных воспоминаний, словно так и было давно. С утра забываешь об этом сне, а потом случайно вспоминаешь и приходишь к ошибочному выводу, что это было на самом деле. Так я и стал считать. До одного открытия.

Недавно я нашёл в своём шкафу с детскими игрушками оторванную лапу, обитую простой коричневой тканью, из которой торчали нитки. Скажете, совпадение? Но ведь у меня сроду не было мягких игрушек...

Мама за дверью

Мне было лет пять (может быть, шесть). Мать тогда работала с утра до вечера каждый день, а отец — по сменам. Было около 10 часов утра. Я не пошла в детский сад, потому что простыла. Отец только пришёл со смены и спал. Я играла в своей комнате, когда услышала стук во входную дверь. Я вышла в прихожую и спросила (до глазка я еще не доставала):

— Кто там?

— Аня, это я, мама. Открой дверь, я потеряла ключи.

Был ли голос похож на мамин — этого я не помню. Но я поверила, что за дверью действительно стоит моя мама.

— Сейчас открою, — сказала я и стала оглядывать коридор в поисках ключей от двери. Стук становился настойчивее и громче, а голос все повторял:

— Аня, открой дверь! Аня, скорее, это мама, открой! Аня, Аня!

— Сейчас, сейчас! — отвечала я, лихорадочно пытаясь справиться со сложным замком. В пять лет я еще не умела открывать дверь. Возможно, это меня и спасло. Стук не умолкал, а, наоборот, становился сильнее. Голос уже не просил, а требовал открыть, угрожая:

— Открой! Ты же не хочешь, чтобы мама ушла навсегда?!

— Не хочу! Мама, у меня не получается открыть дверь! — закричала я, плача, потом почему-то взяла стул из кухни и приставила его к двери, чтобы посмотреть в глазок. В ту секунду, как я посмотрела в него, все стихло — и стук, и крики. За дверью я увидела только пустой лестничный пролет.

Из спальни вышел разбуженный моими криками отец. Я рассказала ему все. Он сказал, что не слышал никаких стуков, а только мой плач. Стоит ли говорить, что моя мать все это время была на работе и, конечно же, не теряла своих ключей...

Мама

Мама умерла, когда мне было 13 лет, от тяжелой болезни. Хорошо ли, худо ли, но я выросла, вышла замуж и была беременна первым ребенком. Про определение пола ребенка посредством УЗИ-диагностики тогда в нашей глуши и слыхом не слыхивали. Месяц оставался до родов, когда мне приснился странный сон: теплый летний день, мягкая пыльная дорога, и мы с сынишкой идем тихонько по этой дороге, он так забавно ножками топает…. И вдруг навстречу идет моя мама — ничуть не изменившаяся, такая, какой я помню ее, когда она была здорова. Подошла она к нам, мы поговорили, а потом она мне говорит: «Давай я с внучком-то погуляю немножко, а ты отдохни пока — вон хоть под дерево присядь». «Что ты, — говорю я ей, — никак нельзя тебе уводить с собой ребенка, ты же умерла». А она отвечает: «Да ты не беспокойся, мы недолго с ним погуляем», — и как-то я возразить ей ничего не могу. Она берет сынишку за ручку и уводит по этой пыльной дороге куда-то за горизонт, а я стою и плачу от тревоги и страха. Через некоторое время они возвращаются, о чем-то беседуя и смеясь, мне торжественно вручается сын, и детская ручонка вновь цепляет меня за палец.

Спустя неделю я проснулась ночью оттого, что у меня началось кровотечение. Кровь не просто текла — она журчала ручьем. Когда привезли меня в роддом, я была в сознании, но тело было уже невесомое, а в голове будто хрустальные шарики перекатывались. «Сердцебиение и движение плода не прослушиваются, но ты не бойся, мы тебя спасем, сейчас прокесарим наскоротень», — сказал медбрат, сноровисто устанавливая на штативе для капельниц бутыль с донорской кровью.

Операция прошла успешно, но на вопросы мои о состоянии ребенка мне отвечали уклончиво и впервые показали его только на 9-й день — до этого времени он находился в реанимации, был слишком слаб, и состояние его при рождении по шкале Апгар оценивалось в 1 балл (женщины знают, что это значит). «Оставь его в роддоме, откажись, — сказала мне толстая добрая фея в белом халате, которая принесла показать мне детеныша. — Он пять минут не дышал и не кричал, дурачком же будет, овощем. А ты молодая, еще родишь». Но я не послушалась добрую фею и унесла из роддома конверт, перевязанный синей лентой.

Моему сыну сейчас 35 лет.

«Ты не беспокойся, мы недолго с ним погуляем», — сказала тогда мама. И еще она добавила: «Все будет хорошо, мы очень скоро вернемся».

Она сдержала свое слово. Мамы никогда не обманывают.

Мальчик в трубе

Расскажу вам реальную историю, свидетелем которой я был сам. Случилось это, когда я учился во втором или третьем классе, точно не помню. Наш класс был в цоколе (то есть в полуподвале), а школа была трехэтажная — старая, большая, с толстенными стенами и деревянным полом. Возле нашего класса с пола сняли доски и что-то ремонтировали в трубах отопления, идущих под полом. Было это зимой, во время продлённого учебного дня. Некоторых детей родители уже забрали домой, а те, кто остались, дожидались, пока у мам и пап закончится рабочий день.

Во всей школе уже было пусто. Мы делали домашние задания, рисовали или лепили из пластилина под присмотром совсем молоденькой учительницы. Она сказала, что у нас перемена, и мы можем выйти по своим делам. Я остался в классе, а часть детей вышла в коридор, где обычно все собирались возле подоконника, который был недалеко от дырки в полу. Через какое-то время в коридоре что-то произошло, и стали звать учительницу. Мы, все, кто были в классе, выбежали в коридор. Там мои одноклассники стояли возле дыры в полу и кричали наперебой. В дырке метровой глубины они увидели грязного, заросшего и с длинными ногтями мальчика, одетого в какое-то тряпьё. Он смотрел оттуда на них, пока они игрались, а когда они, заметив его, подошли к дырке, мальчик бросил в них щепкой и забился в дыру, куда уходили трубы.

Все утверждали это в один голос — это явно не была шутка. Учительница ушла позвать кого-то из хозяйственной части и вернулась с техничкой. Техничка, явно недовольная, залезла в яму и сказала, что там никого нет. Мол, дырка очень узкая, туда пролезет только маленький ребенок, что там очень душно и она не знает, как бы там кто-то мог дышать. Сказала, что мальчку пришлось бы лезть километры, чтобы туда забраться. В итоге техничка усомнилась, не придумали ли мы эту историю, саркастично глядя на молодую учительницу.

Лично я не сомневаюсь, что дети действительно видели мальчика: мы были совсем маленькие, плюс среди толпы были зануды и отличницы, которые боготворят учителей и побоялись бы им врать. Мы пару дней приглядывались к яме, а потом ремонт закончили, пол вновь накрыли досками, и это происшествие быстро забылось. Вот и вся история. Просто сейчас жутковато представлять себе, как в мрачный зимний вечер я и ещё полтора десятка моих одноклассников сидим в пустой школе, а под нашими ногами по душным щелям лазят какие-то заросшие мальчики...

Мавкины кораблики

Как-то раз пошли два брата по землянику в лес, набрали полные туески ягод, устали, проголодались. Нашли хорошее место на солнцепёке над речкою, сидят, едят, скорлупу от вареных яиц в воду бросают. Качаются скорлупки на волнах, словно белые кораблики.

Вдруг младший брат старшего как пихнёт в бок:

— Глянь!

Тот посмотрел и не поверил глазам: в самой большой скорлупке сидит девочка в белой сорочке, да какая пригожая! Волосы светлые, как лён, кудрявые, глаза голубые. Опустила белые ручки в воду, плещется и тихонько поёт:

— Меня мати породила, некрещёной схоронила! Меня мати породила, некрещёной схоронила!

— Как тебя зовут? — громко спросил старший брат.

— Сама не знаю! — ответила девочка, грустно улыбаясь.

— И я не знаю! И я! — раздалось множество голосов, и братья увидели, что теперь в каждой скорлупке сидит маленькая девочка.

В этот миг ветер подул. Белые скорлупки быстро-быстро понеслись по течению, скрылись за поворотом реки. Облака затянуло солнце, и братьям отчего-то стало так жутко, так страшно в лесу! Подхватили они свои туески и бросились в сторону дома.

Рассказали братья родителям, что с ними было, и старая бабушка поведала детям, что видели они мавок — маленьких русалок. Нельзя бросать в воду яичные скорлупки — тотчас соберутся мавки, устроят себе кораблики и будут на них плавать.

Любителям крипипасты

Одна девочка очень любила страшилки. И слушать, и рассказывать. Много лет назад для этого ей бы, скорее всего, пришлось поехать в какой-нибудь лагерь — как правило, именно там после отбоя пересказывались многочисленные истории: о Красной руке, Зеленых глазах, Черной простыне. Хорошие рассказчики пользовались уважением, их слушали, затаив дыхание, и каждый вечер снова умоляли: «Расскажи еще про Желтые шторы. Ну, пожалуйста».

Но вернемся в наши времена. Прогресс шагнул далеко вперед, и наша героиня могла предаваться своему пристрастию, не слезая с дивана — она установила себе приложение «Страшные истории». Девочке нравилась возможность быть не только «слушателем», но и «рассказчиком», она придумывала свои истории, отправляла их и нетерпеливо следила за реакцией читателей: что скажут? Поставят ли лайк? Обычное дело, ей всегда хотелось лайков больше, чем она могла получить за свои истории, и она решила воспользоваться помощью интернета. Она искала самые страшные истории на самых непопулярных ресурсах — известные быстро узнавались, и на признание рассчитывать было сложно.

И вот как-то наткнулась наша героиня на один сайт. Страшилок на нем было немного, но все интересные, да и такие, каких она не слышала раньше. А на главной странице сайта было написано, что распространение материалов приветствуется, так как сайт создан для наблюдения за распространением детского фольклора, предпочтений аудитории и еще чего-то там, девочка не стала дочитывать до конца — это было гораздо менее интересно, чем сами истории. В итоге она выбрала три истории: про тетеньку, которую какие-то призраки заставили выброситься из окна, про мальчика, съеденного чудовищами в школьном подвале, и про девочку, которая, поднимаясь по лестнице в собственном подъезде, вошла в какой-то белый туман, да так из него и не вышла. Выбранные истории она скопировала и отправила на публикацию в любимое приложение. Истории, конечно, были опубликованы, и, к радости девочки, пользовались успехом. Когда история про тетеньку набрала 15 лайков, девочка получила личное сообщение: «Спасибо. Мнения учтены». Она хотела уже ответить, переспросить, в общем, вступить в переписку, но не успела — мама позвала ее ужинать. За ужином она думала о новых историях, странном сообщении и не обращала внимания на передающий выпуск новостей телевизор: «Только что было обнаружено тело погибшей женщины, предположительно выпавшей из окна 12 этажа дома хх по улице ххх...».

Через некоторое время девочка опять получила аналогичное сообщение, но понять в чем дело не удалось, пользователь всегда был оффлайн и на сообщения не отвечал.

В школе об уроках совсем не думалось. На уроке математики она оживленно обсуждала новые истории с соседом по парте. Неудивительно, что учительнице это не понравилось. Но досталось почему-то соседу, он был выгнан из класса. «Опять Сережка с уроков смотался», — подумала наша героиня, когда приятель не появился на следующем уроке.

В «страшных историях» девочку ждали очередные лайки и очередное сообщение. Она уже перестала обращать на них внимание — мало ли психов развлекается. Тем более, весна на дворе. Весна. Девочка посмотрела в окно, светило солнышко, щебетали птички. Прогулка с подружками во дворе зарядила нашу героиню прекрасным настроением, и, открывая дверь подъезда, она не думала ни о каких страшилках. «Наверное, трубу прорвало», — подумала девочка, делая шаг в белый туман.

Лохматый Бука

Мне было лет семь. Не знаю, почему папа взял меня тогда с собой. Наверное, мама настояла. Она всегда могла настоять на своем. А еще они иногда тихо-тихо спорили, считая, что ссоры родителей плохо влияют на становление личности у детей. Папа никогда не наказывал меня за проказы. А мама была уверена: если он не возьмет воспитание непоседливой дочери в свои руки, она непременно скоро от них отобьется. Если для наведения порядка требовалось вмешательство папы, он доставал из шкафа старый армейский ремень с пряжкой, сдвигал брови, делал строгое лицо и вопрошал: «Ну, как ты могла, дочь моя!? Как ты могла!?». Мама тяжко вздыхала, закатывала глаза и, махнув рукой, удалялась на кухню.

Еще чаще они ругались насчет бабушкиной квартиры. Раньше мы с папой иногда навещали бабушку — папину маму — в больнице. Как всегда, она сидела на стуле, уставившись в окно, совершенно не обращая внимания на нас. Мне даже иногда хотелось встать на цыпочки и посмотреть — что же она там все-таки видит такое интересное. Папа рассказывал ей о последних новостях, выкладывая фрукты и соки из сумок, не замечая ее молчания. Она заговорила лишь однажды. Говорила монотонно, раскачиваясь из стороны в сторону. Все так же глядя в окно, словно именно там и были написаны нужные слова. Помню, я плакала. Папа что-то кричал, размахивая руками. Больше он никогда не брал меня с собой, но еще долго-долго по ночам мне снилось, как мы уходим прочь от больницы, а бабушка смотрит нам вслед из-за белой полупрозрачной занавески. А потом она умерла. Мама считала, что квартира в центре не может пустовать столько лет по какой-то нелепой прихоти папы. Пожалуй, это единственное, в чем он никогда не уступал. Папа ерошил волосы, стучал кулаком по столу и уходил курить, нервно потирая обрубок, который был у него на месте мизинца. Всегда думала, что папа героически потерял палец на войне. Я не спрашивала — я просто знала и страшно гордилась.

Как маме удалось его уговорить все-таки сдать бабушкину квартиру? По-моему, последним аргументом, решившим исход борьбы, оказалась фраза: «Ребенок пойдет в первый класс голым и босым — ты этого добиваешься?».

Мы долго ехали, и я даже начала засыпать потихоньку, но машина остановилась, а папа еще долго сидел, положив руки на руль, уставившись на искалеченный палец, прежде чем выйти. Дом произвел на меня странное впечатление: старый, кирпичный, в шесть этажей, с эркерами по углам, он возвышался грязно-коричневой нелепой громадиной в глубине крохотного скверика. Узкие окна, широченные лестничные пролеты с огромными каменными ступеньками и облупившаяся зеленая краска на стенах довершали картину заброшенности и некоей нереальности. Мы поднялись на третий этаж и остановились перед тяжелой двустворчатой дверью, обитой дермантином, подранном в нескольких местах, откуда нагноившимися фурункулами выпирала грязная вата. Папа гремел связкой ключей, чертыхаясь и сопя. Когда щелкнул последний навесной замок, дверь, словно раздумывая, впускать нас или нет, медленно отворилась. Папа застыл на пороге, а я просунула голову в щель, чтобы увидеть длинный коридор, дальний конец которого скрывался во мраке, откуда на нас пахнуло затхлостью и прением.

Мы прошли в комнату, оставляя следы на полу, покрытом толстым ровным слоем пыли, сизой, словно пепел. Папа усадил меня за стол, строго-настрого запретив выходить за порог, сунул в руки книжку с полки и занялся делами: разбирал шкафы, таская туда-сюда какие-то коробки. Нет, меня нельзя было назвать непослушным ребенком, просто в один прекрасный момент мне надоело рисовать пыльные рожицы на столе и листать книжку со скучным названием «Быстрое преобразование Фурье и алгоритмы вычисления сверток». Я до последней трещинки изучила высоченные потолки с лепниной по углам, лакированную «стенку» с фарфоровыми фигурками людей и животных, расставленными на книжных полках. Да и папа давно ушел в другую комнату.

Для себя я решила, что просто хочу его найти, и высунула нос в коридор, куда выходило еще несколько дверей — ведущая в комнату, где сейчас разбирал вещи папа, входная и еще одна. Поначалу я даже и не заметила ее, оклеенную теми же обоями, что и стены, если бы не тихий шорох, раздавшийся с той стороны. Приблизившись, я различила контуры двери, по всей видимости, ведущей в кладовку. Я дернула за ручку. Дверь не поддалась. Широкая замочная скважина чернела на уровне моего лица. Я приникла к ней, пытаясь хоть что-то рассмотреть в кромешной тьме. Внезапно оттуда повеяло холодком, и я отпрянула, потирая глаз. Обычно люди прячут в кладовках все самое интересное, хоть и называют это никому не нужным хламом. Но, если бы он не был никому нужен, то его и не хранили бы под замком? Логично?

Оставалась одна проблема — где взять ключ? Решила порыться в коробках, приготовленных папой на выброс возле входа в квартиру. Вдруг позади меня раздался тихий скрип, и по ногам потянуло сквозняком. Я обернулась и чуть не взвизгнула от радости, увидев широко распахнутую дверь. Крохотная каморка была снизу доверху забита игрушками: плюшевыми мишками, пушистыми зайками и куклами, потрясающими своей красотой и нарядами. Словно загипнотизированная, я двинулась вперед, предвкушая, как мы заберем все это богатство домой. Остановившись на пороге ярко освещенной кладовки, я замерла, не в силах решить, с чего начать.

— Катя!!! — раздался за спиной жуткий крик папы.

— Ты только посмотри! — повернулась я к нему и осеклась: лицо его посерело, а коробка выпала из рук, рассыпав содержимое по полу. Он не сводил с меня взгляда, полного ужаса. — Папа?

Дверь заскрипела.

— Подойди ко мне, — прошептал он побелевшими губами и бросился вперед.

Я завизжала. Он рванул меня за руку. Со страшным грохотом дверь захлопнулась за моей спиной. С потолка посыпалась известка. Уткнувшись носом в папино плечо, я слушала свое сердце, трепыхающееся в груди, а он гладил меня по голове и тяжело дышал.



Мы сидели на ступеньках возле входной двери, которую папа снова запер на все замки, оставив внутри квартиры все коробки, которые успел собрать. Он достал из кармана зазвеневший мобильник:

— Да, все правильно… да… да… просто… эта квартира больше не сдается. Да, я знаю. Конечно, это ваше право. Да. Да. Нет. Всего хорошего.

Я, зажмурившись, держала папу за руку, а в голове у меня звучал монотонный бабушкин голос:

«Давным-давно жили на свете брат и его младшая сестра. И были они страшно непослушными. Вот как-то раз набедокурили они сверх меры, и мама решила их наказать. А так как в углу они стоять не желали и постоянно убегали оттуда, то заперла она их в кладовке на целый час. Сначала им было даже весело: они играли, не считая это наказанием. Потом брат решил напугать сестренку и рассказал, что в каждой кладовке живет лохматый Бука с железными когтями и острыми зубами, которыми он разрывает маленьких девочек на крошечные кусочки. Мальчик страшно-страшно зарычал, изображая монстра, а сестренка заплакала. И тут погас свет. И рядом с ними кто-то громко-громко засопел. Они бросились к двери, молотя в нее кулаками, крича и умоляя выпустить их, потому что тут кто-то есть и сейчас он чавкает и дышит за их спинами. А мама сказала, чтобы они не устраивали представление, так как час еще не закончился. И лишь когда маленькая девочка так дико закричала, что кровь застыла в жилах у матери, она начала лихорадочно искать ключ, а он все никак не находился и не находился. Женщина билась всем телом в дверь, из-за которой раздавался детский визг, переходящий в хрип. А потом все стихло. Дверь отворилась. На пороге, прижимая к груди порванный тапочек сестренки, сидел окровавленный мальчик. На месте мизинца у него была обглоданная косточка. Больше в кладовке никого не было…».

Мы с папой начали спускаться по лестнице. С той стороны массивной двери кто-то тихонько поскребся.