diamond painting

Беспокойный склеп

На самой окраине нашего городка находилось заброшенное польское кладбище. Старожилы старательно обходили его стороной, хотя, как на каждом католическом погосте, здесь имелась масса очень красивых памятников и склепов. После войны городок оказался по нашу сторону границы, многие поляки уехали из него на свою историческую родину. Уезжая, большинство вскрыли семейные склепы и увезли останки дорогих сердцу предков на новое место упокоения. Таким образом, не менее двадцати этих мрачных кладбищенских строений пустовали, распахнув проржавевшие металлические двери. Их створки при малейшем ветерке начинали издавать заунывные, поистине погребальные скрипы.

Но эта история относится не к ним, а к одному из немногих склепов, оставшихся нетронутыми. Располагался он на самом краю кладбища, мимо которого проходила моя дорога в школу. Я его отлично помню — высеченный из серого камня, украшенный скорбными фигурами ангелов и почему-то львов, с хорошо сохранившейся доской, на которой было указано имя владельцев — графов Радзинских. Склеп этот остался нетронутым по очень простой причине: потомков Радзинских, способных позаботиться о прахе предков, не существовало, их род давно прервался. Тогда я об этом, конечно, не знала, да и не задумывалась. Но однажды наступил день, когда не только мое внимание, но и помыслы и разговоры всего городка оказались сконцентрированными вокруг этого средоточия скорби.

Вначале поползли слухи: вроде бы по ночам из склепа доносятся отчетливые стуки, протяжные вздохи, леденящие душу стоны. Разумеется, русская часть городка (в основном это были семьи военных) посмеивалась: чепуха, нелепость. А вот верующие гуцулы и украинцы отнеслись к слухам всерьез, и дети поневоле слышали их разговоры о беспокойном склепе. Удивительно ли, что подростки нашей школы в один из вечеров отправились к склепу Радзинских.

Несчастье произошло из-за того, что среди них оказался 14-летний парнишка со слабым сердцем — сын очень большого, по местным понятиям, начальника. И когда из склепа — в самом деле! — донеслись отчетливые стуки и стоны, и мальчишки бросились уносить ноги, парнишке стало плохо. Друзья удрали, бросив его рядом со склепом, взрослым об этом сказали не сразу. Итог оказался трагический — подросток погиб.

А уже наутро склеп был окружен милицией и военными. Поодаль собралась большая толпа, наблюдавшая за подготовкой к вскрытию мрачного обиталища мертвых — отец мальчика, уверенный, что его сына напугали какие-то бандиты, избравшие склеп местом своих хулиганских сборищ, приказал его открыть и изловить негодяев.

Почти сразу всем присутствующим стало ясно: к дверям давным-давно никто не прикасался — пожалуй, не менее полувека. Наконец, они поддались. Зрелище, представшее глазам солдат, вошедших внутрь (среди них находился и приятель моего отца), было не менее жутким, чем звуки, о которых рассказывали в городке. Гробов оказалось восемь, в том числе очень старый, со свинцовым стеклом-окошечком. И ни один из них не стоял как положено! Два — вертикально, отчего из них вывалились чьи-то скелеты в полуистлевших нарядах прошлого века. Еще один оказался перевернутым, у остальных сдвинуты крышки, из-под которых свешивались руки и ноги погребенных.

Несчастных солдат, позеленевших и трясущихся от страха, начальство немедленно заставило навести порядок, расставив все гробы на предназначенные им места — по специальным каменным скамьям вдоль стен. Потрясенный горем отец погибшего не желал верить, что, кроме покойников, в склепе никого нет и не было, а потому к вечеру по его приказу вокруг объекта выставили военную охрану, дабы доказать, что мистика тут ни при чем.

Дружный вопль и топот мчавшихся прочь часовых жители близлежащих домов услышали около полуночи: как выяснилось, никакое начальство не могло заставить солдат, заступивших на пост, остаться там после того, как из охраняемого склепа послышались стуки и стоны...

Остается добавить, что когда утром в присутствии не только военных, но и представителей городского парткомитета склеп вновь открыли, гробы находились в том же беспорядке, что и накануне. Приходя в ужас от мысли, что сия мистика может докатиться до ушей киевского начальства, после чего в городке «полетят головы», в горсовете приняли отчаянное решение. В тот же день к склепу подъехало несколько военных грузовиков, и гробы были вывезены в неизвестном направлении — надо думать, перезахоронены.

Бассейн

Я питаю страсть к лазанию по всяким заброшенным местам, в особенности по старым советским элементам инфраструктуры. У себя в городе я облазил почти всё, что можно было посетить. Даже был в Припяти с такими же «двинутыми» (есть фотография, где я стою на фоне того самого парка аттракционов, я ею очень горжусь). Но настоящий страх настиг меня не в городе-призраке, а там, где началось моё увлечение сталкерингом — на земле моих родственников, в деревне под Харьковом. Моя тётя вышла замуж за украинца — у него была квартира в городе и дом в деревне, где жила его мать. Мои родители каждое лето сплавляли меня с сестрой в солнечную деревню к бабе Тане. Там я познакомился со своим другом Денисом (он как раз и подсадил меня на сталкеринг). Мы с Денисом исследовали все местные бомбоубежища и подвалы, а один раз даже унесли кучу противогазов из какого-то подвала.

Где-то месяц назад Денис написал мне, что у них рядом с городом энтузиасты обнаружили нетронутый цивилизацией заповедный пионерский лагерь времен Брежнева. Я, естественно, весь загорелся, купил у врача больничную справку и поехал в Харьков. Опущу подробности поездки — и в итоге вот я с Денисом уже стою у входа в комплекс. Захваченный грибком и разрухой спортивный зал, пустой бассейн, облицованный побитым кафелем с черной плесенью, школьные кабинеты с ветхими досками и портретами Ленина, выбитые стекла, разбросанные тетради по коридорам — как же я люблю всё это... В тот день я сделал кучу отличных фотографий.

Самый мой любимый момент в сталкеринге — это когда я вскрываю подвальный замок и копаюсь во всяких ящиках (один раз я обнаружил на одном заводе ящик с АКМ-74; один «калаш» я оставил себе, остальное продали). Всё началось, когда на следующий день мы с Денисом пилили замок в подвал циркулярной пилой. Я не знаю, чем думали в прошлые времена, когда оставляли в пионерских лагерях кучи армейских аптечек с очень интересным содержимым — в общем, я набрал целую сумку наркотиков, и тут мне захотелось сфотографироваться напоследок в разрушенном бассейне на фоне плаката «Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым!» (да уж, я запомнил эту фразу на всю жизнь).

Когда я открыл синюю обшарпанную дверь, то увидел труп голой девушки, подвешенный над бассейном на фоне того самого плаката. Я испугался, но не впал в панику (сталкеры часто имеют дело с трупами бомжей или жертв бандитизма). Мы подошли поближе, и тут началось. На горле девушки был металлический ошейник, который крепился на цепи. Цепь же крепилась на крючке для прожектора. Всё это было сделано на высоте четвёртого этажа. Вчера там ничего не висело. Я просто не представляю, как она там оказалась — как можно было без помощи огромной лестницы забраться на 4-й этаж спортзала и подвесить себя на длинной тяжелой черной цепи, повесив её на крючке, где еще вчера был прожектор? В тот момент это до меня ещё не дошло, поэтому я решил сфотографировать эту девушку на фоне плаката. Она была молодой (не больше 20 лет), хорошо сложенной с волосами цвета смолы. Достав из кармана фотоаппарат, я уже был готов сделать кадр, как вдруг цепь лопнула.

Труп упал на кафель, издав противный звук, в котором был слышен треск костей. Вы не представляете, как жутко мне было. Если до этого Денис стоял и робко смотрел на подвешенный труп, то теперь он просто стал плакать. А я — не знаю даже, что на меня нашло, — я решил подойти поближе к девушке. Переломанное тело лежало на дне бассейна. Лицо девушки было красивым и правильным, мне даже стало жаль, что она решила повеситься. Я смотрел на неё пару секунд, и мне показалась, что она пошевелила кончиком пальца на ноге. Увидев это, Денис сел на корточки и зарыдал ещё сильнее. Я отбежал к двери и стал дергать ручку, но она не открывалась! Обернувшись, я увидел, как встаёт труп и подходит к Денису. Он перестал рыдать. Я стал кричать на него, но он даже не обернулся. Они стояли лицом к лицу. Я позвал Дениса ещё раз, но он опять не отреагировал. Абсурдность ситуации просто сводила с ума.

Тут я всё понял. Это всё было дурацким розыгрышем, чтобы напугать меня! Я с облегчением выдохнул и прокричал: «Ну вы даёте, я чуть не умер от страха! Как вы такое сделали?». Денис промолчал, медленно поправляя трупу растрепавшиеся волосы (я подумал, что он собрался её поцеловать) и сказал ей: «Ты уникальная». Сказал таким отрешенным голосом, что я сразу понял — нужно убегать, чёрт с ним, с другом. Я решил вылезти через разбитое окно второго этажа — метнулся к окну, выкинул в него свою сумку и стал подпрыгивать, чтобы залезть самому. Это у меня не получалось. Было так страшно, я даже думал, что сейчас обмочусь. Тут я услышал звук приближающихся босых ног и не смог сдержать себя — обернулся...

Труп шел ко мне. И мне сразу стало ясно, что это даже не человек. Лицо девушки уже не выглядело милым, оно было перекошено в чудовищной гримасе (в особенный ужас вгоняли мертвые глаза девушки). Оно наклонило голову чуть набок, словно изучая меня с любопытством. Последней каплей стала фраза Дениса, сказанная всё тем же замогильным голосом: «Не бойся её, она хорошая. Она хочет дружить». Тут до меня дошло, что я бы мог залезть в окно, используя шведскую стенку. Я залез на стенку, прыгнул и зацепился за оконную раму руками, сильно порезав правую ладонь о выступающее стекло. Кровь брызнула теплой струей. Кое-как я перелез, спрыгнул и разбил себе подбородок во время падения. Я подобрал сумку и побежал к своему велосипеду.

Баба Таня была в шоке, когда я, весь окровавленный, стал истерично рыдать, обнимая её. Чуть успокоившись, я попросил бабушку анонимно вызвать милицию в пионерлагерь, чтобы они отыскали Дениса, а сам решил срочно уехать домой. Не собирая вещи, взяв только сумку с наркотиками, я попросил одного знакомого подбросить меня за сто долларов до города. Там я сел на электричку, потом на поезд, и вот уже два дня нахожусь дома (каким образом меня пропустили на границе с таким багажом, вы и сами понимаете).

Интересно, нашла ли милиция Дениса у бассейна? И жив ли он ещё?..

Навари борща!

«»

У меня был друг, и он мне рассказывал одну историю. Было это в Мариуполе, на Украине. На окраине города в частном секторе жили у него прабабушка и бабушка. Так вот, прабабушка долго и мучительно умирала. Уже все устали провожать её в другой мир и ждали — скорей бы отошла... Ну, старенькая уже прабабушка, лет сто десять. Одуванчик. И никак не умрёт.

И вот сидит однажды бабушка у изголовья, а прабабушка вдруг открывает глаза и говорит:

— Навари борща!

Ага, так и говорит отчётливо — навари борща. Бабушка ошарашенно спрашивает:

— Куда ж тебе борща-то, с минуты на минуту богу душу отдашь, да и доктор сказал не кормить, зачем тебе борща?

— Борща хочу, и баста, — отвечает прабабушка и сердито смотрит на бабушку. Рука поднялась с кровати, и указательный палец показал вверх:

— Навари борща!

А бабушка своё твердит, не идёт варить борщ.

Прабабушку силы вскоре покинули, и она отошла в мир иной. А лицо у неё так и осталось сердитым, и палец указательный оттопыренным остался. Так и похоронили. Поплакали, помянули, как полагается, и спать легли. На дворе стояла тихая украинская ночь. Где-то вдали выли собаки, и за печкой стрекотал сверчок.

Вдруг стук в окно костяшками пальцев: «Тук-тук». Сначала бабушка подумала, что показалось — кто же ночью во дворе с собакой может стучать в окно? Но стук повторился и раз, и два, и три. Бабушка встала и подошла к окну. То, что она увидела, сделало её волосы полностью седыми. За окном, как ни в чём не бывало, стояла прабабушка в погребном белом саване и грозила пальцем:

— Наварила борща? — спрашивает. — Дай, не то я тебя съем!

Бабушка, едва не теряя от ужаса сознание, прошептала:

— Возьми борща на летней кухне, там целая кастрюля, — и, сказав это, она упала на пол без сознания.

Очнулась бабушка на полу от крика петуха. В окно светило солнце, и ночное происшествие казалось страшным сном. Но когда она пришла на летнюю кухню, ужас вернулся к ней снова: кастрюля со сваренным вчера борщом была пуста. Только обглоданная говяжья кость лежала внутри. Собаке больше всего не повезло — она наблюдала воочию процесс поедания борща мёртвой старухой. Её нашли в будке, она вся скукожилась и жалобно скулила.

The Day The Dead Walked

Проклятый подвал действует мне на нервы. Я бы давно уже плюнул на все и выбрался наружу, но эта тварь наверху никак не уходит. Уж не знаю, чует она меня или еще что, только я постоянно ее слышу. Она там, на улице, бродит среди опрокинутых детских колясок и брошенных машин. Пустые окна наблюдают за ней, мусор молится ей, будто новому богу. Новому венцу мироздания.

Я в подвале, в котором раньше располагался продуктовый магазин. Теперь это моя цитадель, мой бункер. Здесь есть все необходимое для более или менее сносного выживания: ящики консервов и пива, несколько полок с пока еще свежим хлебом, фрукты... даже деньги. Целая касса разноцветных бумажек и разнокалиберных монеток, которыми теперь можно без всякого зазрения совести оклеивать стены. Из оружия в моем распоряжении только два широких ножа и топорик для рубки мяса. Все же лучше, чем ничего. Еще уметь бы ими пользоваться.

Раньше, когда слова имели смысл и миром правила ложь, именуемая человечностью, я не испытывал особой нужды в овладении искусством драки топориком для рубки мяса. Никто не испытывал, поэтому люди и ходили в фитнес-клубы или на курсы вождения и отдавали детей в разные музыкальные, художественные кружки. Поэтому возвращались домой, садились перед телевизором, раскрывали газеты, включали компьютеры, толстели, добрели, вырождались. Никто никогда не понимал, как полезен может быть топорик для рубки мяса. Потом поняли, конечно... но слишком поздно.

Я тренируюсь. Встаю посреди магазинчика в страшную стойку из китайских боевиков и машу вокруг себя топориком, как безумный. Как безумный, именно так. Мне некого стесняться, здесь больше нет людей. Не считая продавщицы, конечно. Я перепрыгнул через нее два дня назад, когда забежал сюда. Она, наверное, до сих пор лежит там на ступеньках перед дверью. Пусть её, никому не мешает.

Короче говоря, очень даже комфортабельный подвальчик я себе подыскал. Здесь даже туалет есть. Но тварь снаружи превращает это гостеприимное убежище в захлопнувшийся капкан, и мне не по себе от такого расклада.

Кстати, о раскладах. Вы знаете, сколько раз можно успеть сыграть в пасьянс «Косынка», прежде чем топорик для рубки мяса разобьет монитор? У меня получилось ровно сто семьдесят два. Когда-то я терпеть не мог компьютерные пасьянсы. Меня от них тошнило практически кровью. Но тогда все было по-другому. Тогда мертвые лежали в земле, а все остальные напропалую мучились вопросом, есть ли жизнь после смерти. Два дня назад этот вопрос из животрепещущих внезапно перешел в бессмысленно-риторические. Вон она, эта самая жизнь после смерти, ковыляет по улицам, хрипя что-то нечленораздельное и мечтая лишь об одном — жрать.

Зомби. Зловещее вудуистское таинство, переваренное Голливудом в туповатый, но милый ширпотреб. Вот что поджидало охреневшее от собственной безнаказанности человечество в темной подворотне очередного дня от Рождества Христова. Не вострубили ангелы в медные трубы, не загорелись земля и небо, не прилетел из космоса долгожданный астероид, не вторглась внеземная цивилизация, все выдержал озоновый слой.

На целой планете только один человек был в курсе того, что должно случиться. Маленький сухонький старичок в больших черных очках. Джордж Ромеро. Мало кто воспринимал его всерьез. Помнится, один из моих одноклассников выразился в том смысле, что «Ночь Живых Мертвецов» полный отстой. Ну и где он теперь, этот одноклассник? Скорее всего, лежит на тротуаре с выеденными внутренностями, а в аду сатана остервенело дерет его в задницу, чтобы не оскорблял пророков зря.

Вся грандиозная машина цивилизации, распухшая от самодовольства и выпитой крови, рухнула в одночасье, будто сломанное ветром прогнившее дерево — и я рухнул вместе с ней. Пришел в себя на растерзанной улице, заваленной трупами, автомобилями и рваными пиджаками, бросился наугад сквозь черный маслянистый дым, постоянно рискуя нарваться на неприятности. На автобусной остановке, под пестрым скопищем объявлений, валялся депутат ГосДумы. У него полностью отсутствовала голова, и руки были по локти в крови. Чуть дальше зомби настойчиво пытался пролезть в окошко газетного ларька, внутри которого пронзительно визжала продавщица. Я поднял с земли кирпич и, подбежав, изо всех сил ударил мертвеца по спине. Иссохший хребет смачно хрустнул и сломался. Недоуменно заурчав, оголодавший покойник повернулся ко мне. На лице его, покрытом влажной плесенью и черными рваными язвами, выделялись глаза — водянистые, навыкате, они не содержали ни капли смысла, ни намека на сознание. Это были глаза мертвого животного, даже не человека. Раньше подобный взгляд мне доводилось видеть только у ответственных партийных функционеров во время собраний. Невозможно описать, какой ужас овладел мной, я отпрянул назад, лишь каким-то чудом ускользнув от его прогнивших зубов, и бросился бежать со всей скоростью, на которую были способы мои городские ноги.

Зомби поплелся следом, хрипло рыча и нелепо размахивая в воздухе руками. Вскоре я оставил его далеко позади, но через пару минут бега наткнулся на целую группу подобных созданий. Увидев меня, они радостно взревели и заковыляли наперерез — эдакая толпа параличных клоунов в запачканных грязью и кровью костюмах. Я кинул в них сотовым телефоном и, не сбавляя хода, свернул в соседнюю улицу.

Где-то за домами слышался яростный мат, с другой стороны раздавались выстрелы. Люди отчаянно сопротивлялись своим собственным отцам и дедам, решившим было навести на Земле порядок.

Вскоре я начал выбиваться из сил. Зомби не отставали. Единственное, что мне оставалось делать, чтобы уцелеть — это спрятаться где-то за толстой железной дверью. Вскоре такой шанс мне представился. Я увидел этот самый магазинчик, спустился по ступенькам, перепрыгнул через продавщицу и захлопнул за собой тяжелую металлическую дверь. Она запиралась изнутри на засов.

Так я оказался здесь. Поначалу все шло хорошо, но мне все больше и больше хочется покинуть это место, хотя я и понимаю, чем грозит подобная беспечность. Я не питаю иллюзий относительно моего топорика для рубки мяса и относительно моего будущего — тоже. Даже консервам свойственно заканчиваться.

Два дня наверху раздаются душераздирающие крики, топот и грохот. Два дня наверху идет охота, льется кровь, горят дома. Там люди пожирают людей. И всего одна мысль не дает мне покоя — почему-то кажется, что по большому счету ничего не изменилось...

Чешуя

С начала марта в наше отделение на северо-западе Москвы начали поступать сообщения о пропаже людей. Первые два случая не вызывали какого-то особенного интереса, так как подобное случалось и ранее, и достаточно часто, но начиная с третьего за весь месяц заявления дело начинало принимать нежелательный оборот. Учитывая тот факт, что все случаи пропажи были зафиксированы приблизительно в одной и той же области, между четырьмя параллельно проходящими улицами, следовало говорить о серийном похитителе или даже о целой группировке; впрочем, наш следователь по особо важным делам, крайне компетентный и уже умудрённый сединами и тридцатипятилетним опытом работы в органах, предполагал не похищения, а убийства. После четвертого случая он взял это дело под личный контроль, оставив своему первому заместителю все свои прежние дела. Я, как проходивший под его началом практику стажёр, был немедленно подключен к расследованию и везде сопровождал своего учителя. Честно говоря, более профессионального, знающего толк в своей работе и умеющего эти знания передать другому человека я ещё в своей жизни не встречал, а помимо всего прочего, это был ещё и блестяще образованный человек и отличный собеседник. За всё время стажировки ему попадались несколько действительно сложных дел, которые должны были бы повиснуть «глухарями» на нашем отделении, однако он, несмотря ни на что, находил-таки преступников и каким-то непостижимым образом раскалывал их на первом же допросе. Думаю, если бы не он, то раскрываемость в отделении упала бы минимум вдвое, а то и в три раза. Однако это дело встало у него самой настоящей костью в горле, после которой такой бывалый сотрудник без каких-либо объяснений подал прошение о переводе в райотдел какого-то захолустья километрах в пятистах от нашей Москвы.

Поначалу нам абсолютно не везло — похитителей никто не замечал, жертвы пропадали глубокой ночью, в тёмных, безлюдных дворах и подворотнях, коими наш район изобилует, поэтому после прочесывания района в отдел мы вернулись ни с чем. Впрочем, с лица моего учителя не сходила какая-то странная ухмылка, будто он знал или догадывался о чем-то, чего никто из нас знать не мог, но делиться своими соображениями он отнюдь не спешил. Мы безрезультатно опрашивали народ, искали связь между жертвами, наведывались в местные притоны, кабаки и прочие «злачные заведения», патрулировали район по ночам — все было безрезультатно, никаких следов. С каждым поступающим заявлением мой учитель все больше и больше мрачнел и все позже и позже уходил с работы. Я видел, как невозможность уловить проклятого (или проклятых) выродка буквально пожирает его изнутри. После поступления шестого заявления о пропаже он поссорился с женой и теперь практически жил в отделении, разбирая старые дела и пытаясь найти хоть какую-то зацепку, в чем я иногда ему помогал, поражаясь фанатичной преданности своему делу.

Наконец, после полутора месяцев постоянных пропаж людей и безрезультатных поисков, на седьмом похищенном в наши руки попала бесценная улика — камера наблюдения продуктового магазина, расположенного на одной из четырёх улиц, зафиксировала момент самого похищения: к девушке двадцати трёх лет от роду, выходившей из магазина около двух часов ночи, только она отошла от самого магазина на достаточно далёкое расстояние, подлетели двое неизвестных, один из которых сразу вколол ей в шею какой-то препарат, отчего она моментально опала на руки второго похитителя, после чего они за несколько секунд погрузили её в багажник так же стремительно подъехавшей машины и умчались прочь. Действие это длилось не больше тридцати секунд, и я невольно восхищался профессионализмом похитителей. Я также обратил внимание на то, как мой учитель воспрял духом после того, как увидел это — потухший было огонёк в его глазах разгорелся с удвоенной силой, он перестал сутулиться, даже морщины на лбу, казалось, немного разошлись. Он вскочил со стула, схватил пиджак и резким кивком позвал меня с собой, и уже через полчаса мы находились в здании управления ГАИ, чтобы просмотреть записи с дорожных камер в том районе. Это было очень сложным и муторным занятием, которое лично мне чрезвычайно надоело спустя всего лишь три часа, но мой начальник пересматривал видеозаписи практически не моргая. Где-то спустя шесть часов непрерывной работы около 11 вечера он наконец выудил нужную нам машину, и, ещё раз перепроверив, отправил данные в наш отдел с приказом немедленно прочесать весь район вдоль и поперёк, но всё же найти эту машину и установить слежку, а сам, отправив меня на помощь остальным сотрудникам, остался выяснять данные о владельце автомобиля, который, как я позже узнал, даже не числился в угоне.

Машину обнаружили на удивление быстро, и двойной удачей было то, что её хозяева в тот момент находились внутри, даже не пытаясь скрываться. Естественно, в тот же момент было проведено задержание подозреваемых, которые оказались выходцами из Таджикистана, как и полагается, без регистрации. На допросе, который мой учитель проводил лично, никто даже и не думал отпираться — они признавались во всех случаях похищения, однако наотрез отказывались говорить о местонахождении похищенных, впрочем, всё-таки указав адрес квартиры, где их держали. По их словам, они привозили людей каждый раз около пяти утра к подъезду, где их встречали сообщники и забирали жертв, после чего дальнейшая их судьба была им неизвестна. Мы сразу же вызвали оперативную группу и поехали на указанное место, оказавшееся старой разваливающейся хрущёвкой, в которой обитал самый настоящий сброд вроде алкоголиков, наркоманов и полубезумных старух. Именно там, на третьем этаже, за самой обычной дверью семь человек пропали бесследно и неизвестно, сколько пропало бы ещё.

В квартире, несмотря на позднее уже время, горел свет и около окна периодически мелькали тени, так что мы решили входить сразу, без объявления окружения и предложения сдаться, так как нас, вероятно, никто не ждал. Детали операции по захвату я опущу, так как никакого сопротивления оказано не было, поэтому сразу перейду к увиденному, так сильно поразившему меня, что мне пришлось взять больничный на месяц и уехать прочь из этого ужасного места в глухую деревню, где у меня жили бабушка с дедушкой, только бы оказаться подальше от всей этой истории.

Итак, войдя в квартиру, мы обнаружили там то, чего никак не ожидаешь увидеть в грязной старой хрущёвке на окраине Москвы — самую что ни на есть настоящую церковь или, лучше сказать, языческое капище, логово отвратительного и богомерзкого культа: стены были украшены абсолютно непереводимыми надписями на неизвестном ни нам, ни приглашённым потом экспертам по древним наречиям, языке, повсеместно висели монструозные конструкции из кошачьих, собачьих и коровьих костей, в которых были закреплены свечи из красного воска, нещадно коптившие всё вокруг, а посередине комнаты, вероятно, служившей когда-то гостиной, стоял массивный, килограмм двести, каменный алтарь, весь, от основания до верха покрытый кровью, как старой, так и совсем недавней. Двое из вошедших оперативников от шока выронили папки, а я на минуту, признаюсь, потерял сознание, так как увиденное поразило меня до глубины души — около алтаря лежала большая куча начисто обглоданных, разбитых, высосанных человеческих костей, на которой покоилась маленькая, около тридцати сантиметров высотой, статуэтка, изображавшая жуткого, невероятно отвратительного и чужого всему людскому монстра — нечто среднее между рыбой и амфибией, оно имело пару вполне гуманоидных, покрытых чешуёй рук, а пасть его была полна острейших, хоть и мелких зубов. Мне почему-то показалось, что он должен быть громадным, со скалу ростом, не знаю, почему. Это, видимо, и был предмет поклонения пойманных нами преступников, так как изображение на алтаре, еле видное из-за огромного наслоения крови на него, было абсолютно идентичным дьявольской статуэтке.

В соседней комнате меня вырвало — там мы обнаружили полусъеденное тело девушки, пропавшей последней. Кажется, она ещё дышала, когда мы только вошли. На ней не было живого места, отсутствовала правая нога, и ещё больший ужас вцепился в мою душу тогда, когда криминалист, бледный и дрожащий, заикающимся голосом сообщил нам, что её рвали на части зубами, причем, судя по прикусу, зубы были не человеческие. Никто из нас никогда ранее не видел ничего подобного — и пусть никто более не столкнётся с таким ужасом, который пережили мы, стоя в полуосвещённой квартире на окраине громадного города, возле залитого кровью алтаря и полусъеденного тела, в котором почему-то продолжала биться жизнь.

Девушка умерла спустя пятнадцать минут после нашего появления — как позже заявил патологоанатом, всё время она находилась в сознании и умирала в страшнейших муках, какие только можно себе представить, а её ногу, начисто обглоданную, нашли через неделю в лесопосадке около трассы неподалёку от Москвы. Все пойманные (а их было пять человек) отрицали своё причастие в убийствах и каннибализме — последнее подтвердил и анализ их желудков. Все они были людьми достаточно низкого интеллекта, зачастую даже с умственными и психическими отклонениями, так что только двоих удалось отправить на пожизненное в колонию строгого режима, а остальные попали в психиатрическую лечебницу на тот же срок. Сразу после этого дела мой учитель подал прошение о переводе и в день перед отъездом он пригласил меня к себе домой, для того, чтобы объяснить наконец своё решение, чего я упорно от него добивался.

То, что я узнал от него, окончательно добило меня и вынудило уехать в глушь подальше от этого места. Он говорил о том, чего сознательно не указал в рапорте, о том, что следовало утаить от мягкотелой общественности, иначе не удалось бы избежать самой настоящей паники. Он говорил о том, что в той маленькой комнате он видел следы лап с перепонками, как у уток, только в разы больше и с громадными когтями, от которых везде по полу остались маленькие, но заметные опытному глазу дырочки. А ещё он сказал о сильном рыбном запахе, который, хоть и перебивался трупной вонью и благовониями, которые жгли эти полоумные культисты, но всё-таки был заметен, и о том, что жители дома видели какую-то другую машину, в которую из подъезда, минут за двадцать до приезда полиции сели трое странных людей, один из которых, самый большой и сгорбленный, нелепо ковылял, будто он был мертвецки пьяным, а то и вовсе прыгал, хотя те двое, которых арестовали на квартире, утверждали, что скрылось только двое из их сообщников. И главное, что он хотел мне показать, то, что заставило его прекратить официальное расследование этого дела, и, по его словам, лишило всякого душевного спокойствия и нормального сна вплоть до самой смерти — громадную, с полкулака величиной чешуйку, которую он нашел около тела девушки в ту самую злополучную ночь.

Черт

Эта история произошла со мной в детстве, мне тогда было лет десять. Был летний погожий день — один из тех, когда ребята весело проводят время на улице, играя в различные игры. Дело было в частном секторе на окраине города. Я жил в одном из домов, тыльная сторона которых выходила на территорию бывшего колхоза. Наша улица Л... пересекалась с другой улицей М..., на которой, собственно, был въезд в колхоз, а с другой стороны она проходила через кладбище.

Так вот, в тот памятный день мы с другом Толиком вечером собрались поиграть на улице. Примерно через час нас нашла сестра Толика и сказала, что дяде Толика, Олегу Андреевичу, который строил дом на соседней улице М..., нужно передать продукты, так как он ночью будет сторожить стройматериалы в ещё недостроенном доме. Толику не очень хотелось выполнять порученную миссию в одиночку, поэтому он стал уговаривать меня составить ему компанию. Так как больше заняться было особо нечем, я согласился, и мы отправились к дому Олега Андреевича.

Участок, на котором строился дом, находился напротив кладбища. С другой стороны возвышался холм, покрытый травой, где обычно пасли скот, а ближе к вершине холма начинался лес. Олег Андреевич встретил нас приветливо. На первый взгляд ему было лет сорок. Он сидел около костра перед строящимся домом и курил, рядом с ним лежало ружьё. Мы передали ему продукты и уже было хотели идти обратно, но Олег Андреевич попросил нас посторожить около костра, пока он обойдёт территорию. К тому времени уже порядком стемнело, и мы с Толиком остались около костра.

Двор дома представлял из себя огороженную деревянным заборчиком обширную территорию, на которой были сложены строительные материалы. Раньше здесь рос густой кустарник, но во время стройки большую часть кустов выкорчевали, остались только довольно густые заросли подле низенького забора, который чисто символически огораживал территорию двора. Мы с Толиком сидели какое-то время около костра и разговаривали. Потом мне захотелось отлить, и я отошёл ближе к кустам. Сделал дело, и тут моё внимание привлёк шорох в кустах. Я посмотрел туда и увидел пару светящихся зелёным светом глаз в темноте кустарника. Подумав, что это кот, я шикнул на него, поднял камень и кинул в кусты. Я ожидал, что кот убежит, но вместо этого глаза в кустах поднялись на уровень моей груди, при этом раздался шорох и какое-то низкое ворчание. Осознав, что загадочные глаза принадлежат вовсе не коту, я кинулся к костру, где ждал меня Толик.

Подбежав к костру, я только успел крикнул Толику, что в кустах кто-то есть, и тут началось... Со стороны кустов, которые росли по периметру двора, послышались многочисленные шорохи, какое-то ворчания и подвывания. То тут, то там мелькали какие-то тени. Стало ясно: то, что я увидел в кустах, было не одно. Мы сильно перепугались и не двигались с места. Но тут со стороны строящегося дома пришёл Олег Андреевич с ружьём, и вся возня в кустах прекратилась. Мы рассказали ему о том, что случилось за время его отсутствия. Он покачал головой и сказал, что неделю назад с ним здесь произошла страшная история во время очередного ночного дежурства:

— Я вот так же коротал время у костра вечером. В тот день я купил шестимесячного щенка кавказкой овчарки, так как давно планировал завести собаку для охраны территории. Назвал щенка Бубликом. Он оказался неожиданно смышлёным и забавным, обещая стать со временем верным помощником и другом. Чтобы было не так скучно во время ночного дежурства, я взял его с собой. Сначала всё было тихо. Я пару раз обошёл двор, потом ближе к полуночи щенок вдруг проснулся и стал скулить, косясь в сторону зарослей. Я не придал этому особое значение, пошёл снова делать обход территории и, когда был за строящимся домом, внезапно услышал отчаянный визг Бублика, который резко оборвался. Я кинулся к костру, где оставил питомца, и в свете костра увидел ужасную картину: Бобик был разорван на две части. Над одной из частей склонилось некое существо и с чавканьем пожирало бедного щенка. Всё вокруг было забрызгано кровью. Существо стояло ко мне спиной и, будучи увлечено своим кровавым пиршеством, сначала меня не заметило. Я схватил попавшейся под руку стальной прут, подскочил к нему и ударил тварь несколько раз. Когда я опускал прут на голову этого создания, оно повернуло ко мне морду и блеснуло зелёными глазищами. После моих ударов существо взвыло и упало на землю. Теперь я смог разглядеть этого монстра — иначе его и не назовёшь. Существо было размером с ребёнка, всё покрытое серой шерстью. Когда я его увидел, оно стояло на задних ногах, которые сгибались в коленях в обратную сторону, ноги его заканчивались копытами. Морда больше всего была похожа на козлиную, отличалась она только близко посаженными глазами и строением челюсти, которая никак не могла принадлежать травоядному зверю, так как была усеяна множеством острейших изогнутых зубов. Голову украшали небольшие рожки. Руки у монстра были похожи на человеческие, только оканчивались шестью пальцами с когтями вместо ногтей. В общем, монстр больше всего напоминал черта из ада. Судя по тому, как был разорван несчастный Бублик, существо явно было невероятно сильным. Я некоторое время разглядывал мерзкую тварь, потом приковал существо к цепи для собаки. Цепь была толстая, вылитая из чугуна — я специально её держал для больших собак. Приходя в себя, я вырыл небольшую ямку и закопал в ней остатки несчастного пса, потом помчался за братом, чтобы показать ему невиданную тварь. Брат жил в доме на улице Л... Он мне не поверил, но взял охотничье ружьё, зарядил, и мы побежали к стройке. Время, которое мне требовалось, чтобы добраться до дома брата и вернуться обратно, не превышало четверти часа. Но на месте монстра уже не было — только валялась цепь, разорванная в трёх местах, и была разрыта ямка, куда я закопал Бублика. Останки пса отсутствовали.

Такую леденящую кровь историю поведал нам дядя Толика, после чего проводил с ружьем нас до родной улицы.

Впоследствии Олег Андреевич всё-таки достроил дом на участке, после чего продал участок и уехал жить в город на квартиру. Через несколько лет в этом доме было зверски убита семья, купившая участок. По слухам, в дом проник не иначе как маньяк, расчленивший тела своих жертв. Некоторые части тел отсутствовали, их так и не обнаружили. Ценные вещи из дома не исчезли. Милиция убийцу не нашла. В тот дом после этого так никто и не поселился.

Три дня на одной поляне

Интересный факт: якутские шаманы во все времена с удивительным единодушием признавали, что они не могут потягаться с тунгусскими шаманами, которые жили в северных районах Якутии. Даже великие шаманы побаивались туда наведываться — мол, даже не особо сильный шаман-тунгус одним махом уделает наших выскочек.

Заехал ещё в дореволюционное время как-то один якутский шаман средней силы в северные края. Стояла зима, он ехал по лесам и долам на телеге, в которую был запряжен бык. Вёз он с собой, помимо прочего, в мешках большие куски говядины, которыми расплатились с ним в очередной деревушке за то, что он вылечил больного. И вот где-то в середине дороги он пришёл в заснеженную поляну-алас, где стоял маленький ветхий балаган. Сразу было видно, что живёт тут бедный человек, а герой истории, привыкший к трепету и поклонам, не блистал хорошими манерами, особенно в общении с бедняками. Вошёл в дом, а там были лишь старик и старуха. Он им объяснил, что он является шаманом, который по своим важным делам едет мимо, так что, милые люди, накрывайте стол. Хозяева засуетились, сделали ему скудный, но сносный ужин, и довольный шаман уснул.

Наутро встал, позавтракал и поехал дальше, даже словом не перекинувшись с хозяевами. Ехал весь день, а вечером впал в ступор — дорога привела его в тот же алас, откуда он утром выехал. Тот же балаган, те же старик со старухой... Шаман встревожился, проведал по своим «каналам», что происходит, но так ничего и не понял. Что поделать — зашёл в балаган, сказал, что телега сломалась, поэтому он потратил весь день на ремонт и решил заночевать у хозяев ещё раз. Старик и старуха отреагировали спокойно. Опять был ужин, потом шаман долго ворочался в постели в беспокойных мыслях.

Утром опять уехал. День выдался ненастный, дорогу замело снегом, но бык упорно шёл вперёд. Вечером впереди замелькали искры из печной трубы балагана. Естественно, того самого.

Тут уж шаман понял, что нечисто дело — попался он в ловушку более сильного колдуна. Но какого? Он по-прежнему не ощущал поблизости присутствия другого шамана. Пришлось войти в третий раз в один и тот же балаган на ночёвку. На этот раз он даже оправдаться как-то не пытался. Старик со старухой только переглянулись. Позже, когда пришло время ужина, старуха намекнула, что есть нечего — шаман за предыдущие дни всё съел. Может, у гостя найдётся угощение для хозяев? На это наш герой, думая о мясе на телеге, только буркнул, что не намеревается он делиться своей едой с простым людом.

Тогда поднялся старик и заявил: «Ну, негоже оставлять гостя голодным, придётся тогда своё мясо сварить». Шаман в недоумении смотрел, как старуха принесла старику острый топор, а тот сел на пол, оголил себе правую ногу, потом взял топор и хватил себе по бедру! Кровь брызгами, торчащая кость, шаман в шоке, а старик со старухой знай себе деловито продолжают рубить тому ногу. Отделили ногу, потом старик, подпрыгивая на одной ноге, стал рубить ногу на куски. Закончив, отдал сие добро старухе и велел ей приготовить суп. Та взяла мясо и отошла в сторону печи.

Тут уж приезжий шаман догадался, кто над ним «подшучивал» все эти три дня. Упав перед одноногим стариком на колени, он взмолился, чтобы тот его простил — мол, не знал, кто ты, не убивай, отпусти, признаю свою глупость. Старик, обвернув культю тканью, сел на свой стул и молчал. Шаман убивался всё больше, вымаливая прощение. Посулил ему всё добро, что с собой вёз, и быка с телегой в придачу. Между тем суп был готов, и старуха призвала всех ужинать. Старик жестом велел шаману сесть за стол. Пришлось ему вместе с ними сидеть и есть эту жуткую похлебку. Впрочем, суп был вполне себе вкусный, без всякого постороннего привкуса. Так и легли спать. Шаман, естественно, всю ночь не спал, но убежать не пытался — знал, что ничего не выйдет.

Утром старик, наконец, разомкнул уста (кстати, его нога утром «приросла» обратно и выглядела целехонькой). Он разрешил гостю убираться вон из его дома, оставив все свои вещи и быка. Шаман с громадным облегчением выскочил из балагана. Прежде чем пойти по дороге, он посмотрел на свою телегу и увидел, что один из мешков с мясом открыт, и оттуда пропал приличный кусок говядины — как раз такой, чтобы хватило на хороший суп...

Весь день он шёл по снегу и в итоге добрался до аласа, где жила большая семья. Они-то ему и рассказали, что по пути к ним живёт шаман тунгусских кровей со своей женой.

Страшная история

Говорят, эта страшная история произошла в Поволжье в 1920-е годы. Жили-были в деревне парень и девушка, любили друг друга очень. Поженились, девушка забеременела и была уже на девятом месяце, когда однажды утром случилось так, что она не проснулась. Убитый горем муж прикладывал к ее носу зеркальце, надеясь уловить дыхание, но оно так и не вспотело. Тело покойницы пролежало по всем обычаям трое суток, после чего несчастную похоронили.

Муж напился водки в день похорон и кое-как уснул. И снится ему сон: любимая бьется в истерике в гробу и кричит. Он вскочил в холодном поту. Стояла глухая ночь. Ну куда он пойдет — соседей среди ночи поднимать из-за обычного сна? Да мало ли что приснится, водки перебрал — и вот тебе пожалуйста!..

На душе было муторно. Выпив еще стакан, парень провалился в сон. Видение во сне было еще более жутким: жена кричала, кусала губы, рвала на себе волосы, все вокруг было в крови — она рожала в гробу!

Мужчина очнулся, когда забрезжил рассвет. Разбудил соседа, все ему рассказал, и они побежали на кладбище. Когда могилу раскопали, муж упал в обморок — весь гроб был в крови и родовых водах, крышка исцарапана, рот мертвой девушки открыт в последнем крике, пуповина между ног, и мертвый малыш…

Старушкин рассказ

Как-то встретился я по своей журналистской работе с одной долгожительницей. Между прочим, вспоминая военные годы, она рассказала такой случай.

Во время немецкой оккупации Киева, еще до того, как заработал Бабий Яр, немцы вывозили евреев вагонами в разные стороны к рекам. И там связывали проволокой сзади руки — мужа к жене, брата к сестре, ребенка к ребенку, — потом одному стреляли в голову, тот падал в реку, а второй человек тонул сам.

Вот вам и все лицо развитой и цивилизованной страны, которая показала необыкновенное животное варварство, на которое даже дикие народы древности, не были способны.

Река Трубеж на карте большая. В реальности же это мелководная речушка. Битком набитый состав евреев тогда было решено не утопить, а закопать заживо. А что? Экономия патронов! Немецкая педантичность и отсутствие человечности, что поделать…

Под селом Селычивка в молодняке возле озера скрутили людям спиной к спине сзади руки проволокой, и акт невиданной жестокости был совершен. Неделю после этого земля шевелилась и доносились душераздирающие звуки агонизирующих людей.

Думаете, что то место немцы охраняли с автоматами, отпугивая местных? Не-а! Немцы сразу же уехали.

Почему местные не помогли живым?

«А что им помогать — это же жиды. У них рога растут, и души нет. Правильно немцы поступили, правильно! Так им, сучьему племени, и надо, за бога нашего Иисуса Христа распятого», — говорила мне та бабка.

Я чуть не поседел от ее рассказа. Центр Европы, XXI век, космос покорен, синтезирована не только еда, но и музыка — а тут ТАКОЕ мракобесие!

Старуха продолжала:

«Потом два мужика, взявши лопаты, пошли снимать жидовские кольца и сапоги. Пропали. Через пару дней их родственники случайно нашли: аккурат возле еврейского могильника — черенок лопаты, торчащей из вскопанной земли. Откопали. Вот они и лежат, голубчики. Лопата воткнута у них возле головы, руки проволокой завязаны, закопаны метра на полтора в землю. Естественно, уже мертвые. Да вот на лицах такое выражение, как будто они только что в ад попали…

Струхнули тогда сельчане, и в место то больше не ходили.

Место то долго дурной славой слыло — мол, там и звуки странные слышатся, и лесовик морок наводит, и привидения ходят, а по ночам странный вой исходит...

Но уже далеко война, и в годку эдак в 70-м пара ребят, решив насобирать на мопед, пошли выкапывать жидовские драгоценности и коронки.

Их там же и нашла собака с милицией. Всё то же — вкопанная в землю лопата, аки могильный камень, и вот они. Лежат. Руки ржавой проволкой сзади скручены, на лицах застыл невероятный ужас.

Как оказалось, оба померли от разрыва сердца. Что ж такое так могло напугать здоровых пацанов, которые вот-вот в армию пойдут?

Потом, уже с развалом СССР, местный тракторист с кумом решили коронки с мертвецов подергать. Да время было еще такое — смута, денег нет, что дальше делать, как жить? Вот и решились осквернить захоронение.

Так их потом и нашли.

Черенок лопаты, торчащий из земли, и они в яме, а на лицах все тот же неописуемый ужас».

Склеп

Давным-давно, когда еще, как говорится, Землей правили динозавры, я был взят дальними родственниками на кладбище — узнать о предках, да и молодые руки там завсегда нужны.

Приехали, нашли похороненных родственников. Слушая рассказ об их жизни, связях, отличительных чертах и прочем, что нужно знать юному отпрыску о покойных, мы убирали на могилках. Но к полудню устали, решили передохнуть. Родные выложили снедь, мы угостили покойных и сами перекусили.

Мне стало скучновато, и я решил пройтись. Людей было достаточно — все навещали своих померших, даже одна похоронная процессия была вдалеке. Через пару сотен метров я увидел интересное столпотворение: милиция с собакой (человек десять) на трёх машинах и пара мужиков в штатском осматривали нехилого размера такой склеп. Один писал что-то на планшетке, другие с фонариками лазали внутри, кинолог с собакой явно скучали. Стало понятно, что что-то произошло.

Я подошел ближе. Рядом сидел на бровке бухарь, от которого несло перегаром и мочой. Он, увидев меня, решил стрельнуть сигаретку, и я ему дал. Потом он попросил прикурить, я ему тоже дал. Меня ребята в форме попросили не подходить близко — мол, работают, ну я недалеко и стоял.

— А знаешь, что произошло? — спросил бухарь.

— Ну расскажи.

— Очередного мертвяка споймали!

— А зачем они его ловили? Он же труп.

— А он людей убил!

К нам подошел один из милиционеров, явно постарше в звании, и попросил нас уйти. Ну, я развернулся и пошел. Все-таки надо было уж и к своим подходить, уже небось и отдохнули после обеда.

До вечера мы полностью справились с уборкой могил, покраской оград и приведением в божеский вид захоронений. Оказалось, у меня на этом кладбище много кого похоронено. Вечером мой дядя сказал:

— Не знаю, когда еще я приеду (дядя у меня не очень местный). Пошли со мной, покажу, как со сторожем договариваться, чтобы ты в будущем умел это делать.

Задание получено, а я ответственный, пошли.

Пришли в сторожку. Оба-на: старый приятель — тот бомж вонючий в углу сидит с мужиком в тулупе, который за столом водку пьёт. Это и оказался тот самый сторож. Дядя мой легко с ними договорился — дал денег и сказал, показывая на меня, что я буду каждые полгода привозить деньги и контролировать уборку доверенных могил. Мужик записал участок, фамилии на могилках, мой телефон и сумму в тетрадь с такими же записями. Бухгалтерия такая, понимаешь.

Перед нашим уходом бомж, однозначно уже датый, глянул на меня и, воняя дикими парами перегара, сказал:

— А хочешь, расскажу, что там было?

Я ему чуть ли не через плечо:

— С тебя взяли подписку о неразглашении?

Он:

— С меня? Что с меня давно уже взять? Слухай…

Дядя сказал мне на ухо:

— Помочь чем?

Я ему так же тихо ответил:

— Да нет, сейчас приду…

Дядя вышел из сторожки. Бомж же продолжил свой рассказ, выговаривая не к месту пьяным языком бессвязные слова, отвлекаясь, бормоча что-то нечленораздельное. Приблизительно его рассказ был таким:

— Повадилась, значит, нечисть разграблять соседние могилы из того склепа. Ночью отворяет дверь, разрывает свежее захоронение поблизости, жрёт и рвёт трупы, раскидывая кишки и куски плоти в округе, сама утром прячется в тот же склеп, закрывая окровавленную дверь. Сторож, конечно, рассказывал про эти случаи начальству. Начальство понимало, что на кладбищах всегда что-то происходит такое-эдакое, но с таким столкнулось впервые. Но денег на то, чтобы позвать батюшку или выдать сторожу боевое оружие, нет. И пусть сторож на ночь крепко запирает дверь, мало ли…

Когда совсем уж тяжело стало, собрались мужики — работники, наведались в тот склеп, подергали все замки-саркофаги — все путем, закрыто. Хотя следы ошметков других тел имелись в избытке. Навесили замок на склеп и решили, что если еще что-то произойдет, то придется замуровать полностью дверь даже против желания еще живых родственников.

Утром у сторожа работы было уж поменьше — не приходилось убирать куски мяса растерзанных трупов, закапывать разрытые свежие захоронения, ставить на место потревоженные кресты и памятники, чинить оградки — а это все занимало много времени. Замок ту заразу, похоже, сдерживал...

... пока на кладбище не наведалась группа подвыпивших парней. То ли готы, мечтающие переспать с трупом, то ли скинхеды, то ли просто грабители — неизвестно. Решили они то ли ограбить, то ли осквернить склеп, опять же, непонятно зачем. Выломали неплохой такой замок…

В ту ночь сторож слышал крики. А выйти побоялся — понимал, чем это все грозит, а у него семья, дети...

Парней что-то из того склепа разорвало на куски. Утром этот фарш обнаружил сторож и вызвал сначала начальника, потом тот уже и милицию.

И что ты думаешь? После осмотра склепа милиционеры кого-то вызвали, и приехали эти двое в штатском на джипе. Вошли в склеп, через некоторое время выволокли оттуда что-то, дергающееся в мешке, по размеру напоминающее или среднего кабанчика, или крупную собаку. Все время за мешком тянулся кровавый след вперемешку с гноем, как будто здоровая мокрая губка была в мешке…

А джип-то оказался не простой. Когда загружали это нечто в авто, было заметно, что задняя часть машины забрана крепкой решеткой. Закинули тварь в мешке, в полной тишине уехали. Потом милиция стала допрашивать сторожа, подошел ты... Вот и вся недолгая. Остальное ты видел.

Я сказал бомжу:

— Как-то все непонятно, — потом обратился к сторожу:

— Это правда?

— А он не ответит, — сказал бомж. — Он не может говорить. Немой с детства, что поделать?

Я, пожав плечами, вышел и вернулся к своим.

Рассказ бомжа сбил меня с толку, и родственники заметили, что я не в своей тарелке. Дядя по пути расспросил меня, что произошло. Ну, я и рассказал ему об этой истории. Он мне ответил:

— Не фантазируй! В сторожке, кроме сторожа, никого не было, просто ты все время смотрел в угол, а потом так и вовсе «завис». Я поинтересовался, все ли с тобой в порядке, и ты сказал, что да. Мы тебя ждали пару минут, потом ты вышел весь такой озадаченный…

Серп

Одна супружеская пара жила в маленьком домике с сыном и дочерью. Сын однажды очень сильно разозлился на сестру и решил сыграть c ней по-настоящему злую шутку. Он решил незаметно заснять её на видеокамеру в туалете и затем поместить видео в интернете. Он хотел унизить свою сестру перед её друзьями.

Мальчик спрятал видеокамеру под полотенце в ванной. Через несколько минут его сестра вошла в ванную комнату и заперла за собой дверь. Она так и не вышла оттуда.

Ее мать стала недоумевать, что её так задерживает. Она постучала в дверь и позвала дочь по имени, но ответа не последовало. Взволнованная мать позвала своего мужа, и, в конце концов, им удалось сломать дверь. То, что они увидели в ванной, привело их в ужас.

Их дочь лежала в луже крови на кафельном полу. Её зарезали. Лицо было настолько изуродовано, что её невозможно было узнать, и язык у неё был отрезан. Рядом с ней на полу лежал окровавленный серп.

Полицейских вызвали немедленно, и они приступили к исследованию места происшествия. Обыскав ванную, они были озадачены. Дверь была заперта изнутри, окно было надежно заперто, и ванная была настолько мала, что там просто негде было спрятаться. Так как же девушка была убита?

Полиция обнаружила, что единственным входом в ванную могло служить лишь небольшое вентиляционное отверстие в стене размером всего 25х25 сантиметров. Никто не смог бы пролезть через такое отверстие. Полиция была в тупике. Они не могли понять, как кто-то смог проникнуть внутрь и убить девочку.

Полиция тщательно проверила серп на отпечатки пальцев, но, к сожалению, отпечатков не нашли. К тому времени они уже решили, что дело не будет раскрыто.

Они опросили мать и отца, а когда захотели опросить сына, его нигде не могли найти. Они обыскали весь дом, и нашли его свернувшимся в калачик в шкафу. Он беззвучно рыдал и весь дрожал. Они заметили, что в руках он держит видеокамеру.

Допросить его пока было невозможно, и полиция решила просмотреть видеозапись. То, что они увидели на плёнке, напугало их на долгие годы.

Они нажали на кнопку воспроизведения, и на экране показалась маленькая девочка, сидящая на унитазе. Когда она встала, в вентиляционном отверстии что-то зашевелилось. Из вентиляции бесшумно появилась миниатюрная фигура. В руке у неё был серп.

Полицейские не могли поверить в то, что они увидели. Фигура была ростом всего 15 см. Она запрыгнула на спину девочки и ещё до того, как девочка смогла закричать, перерезала девочке горло. Потом она стала колоть девочку серпом, пока та не умерла. Но ужас не закончился. Миниатюрная фигура продолжила резать лицо девочки и отрезала ей язык. Лицо существа было похоже на лицо морщинистой старухи. Затем, сделав своё чёрное дело, существо исчезло в вентиляционном отверстии, унеся с собой отрезанный язык.

На сегодняшний день дело так и не раскрыто. Крошечная женщина так и не была идентифицирована. Видеозапись по-прежнему существует, но полиция отказывается представить её публике. Она находится в архиве среди улик в полицейском управлении. Полиция называет этот случай «Тайна Серпа» и отказывается обсуждать его со СМИ.

Семена

Не так давно я потерял своего близкого друга. Знакомы мы с ним были очень давно, подружились еще в первом классе и через многое прошли вместе. А рассказать я хочу про то, как все это произошло.

Кирилл — так звали моего друга. Осенью он женился на прекрасной девушке Ире, любовь у них была очень сильная — такая, что многие знакомые завидовали. После свадьбы Кирилл обрадовал нас новостью, что Ира беременна. Из-за беременности жены Кириллу пришлось найти вторую работу, поэтому видеться мы стали редко.

В марте у Кирилла случилось непоправимое — убили Иру. Это случилось вечером, когда Кирилл был на работе. Ира пошла в магазин, и, когда она возвращалась, на пешеходном переходе ее сбила машина. Она была еще жива, когда из машины вылезли три пьяных отморозка. Со словами, что она испортила им машину, двое из них по несколько раз ударили Иру ногами, после чего сели в машину и спокойно уехали. Свидетели происшествия — несколько человек — не успели ничего сделать, кроме как вызвать «скорую», но когда она приехала, было уже поздно.

После похорон Иры (которыми в основном занимались мы с друзьями, так как Кирилл был не в состоянии что-то делать) мы узнали, кто были эти отморозки, но наказать их не получалось: уголовное дело заглохло, хотя в какие только инстанции не подавались документы, а найти и устроить «народный суд», так сказать, тоже не имели возможности, так как эти уроды испарились из города — им помогали их влиятельные родители.

Шли дни, Кирилл много пил, мы старались помочь, как могли — даже хотели положить его в больницу, чтобы он вышел из запоя, но он вообще перестал контактировать с друзьями. На сорок дней со дня смерти Иры мы приехали к Кириллу и долгое время тщетно пытались попасть в квартиру. Потом решили поехать на могилу к Ире, помянуть и заодно узнать, когда будет готов памятник.

Приехав на кладбище, мы увидели Кирилла, лежащего возле могилы своей жены. Приведя его в чувство, насколько это было возможно, я сказал парням, что отвезу его домой, а их отправил узнать по поводу памятника. Пока мы ехали в машине, Кирилл поведал мне, что ночью пьяный приехал на такси на кладбище. И когда ночью он плакал у могилы, к нему подошла старуха в лохмотьях. Не зная даже причину смерти Иры, старуха сразу спросила Кирилла, хочет ли он отомстить тем трем, что виновны в смерти Иры, на что Кирилл ответил согласием. Старуха дала ему семена какого-то цветка (три штуки) и сказала, что надо сажать их по очереди — как первый цветок вырастет и станут лепестки красными, надо сажать следующий, а потом последний. Когда старуха уже собиралась уходить, она добавила, что в обмен за месть душа Кирилла перестанет принадлежать ему, и чтобы Кирилл сначала все хорошо обдумал, прежде чем сажать семена.

Я воспринял рассказ как бредни пьяного и убитого горем человека и не придал его словам значения. И вообще, я тогда больше переживал, чтобы он не наложил на себя руки, так как выглядел, да и вел себя он с каждым днем все хуже. Приехав домой, Кирилл поблагодарил меня за все и попросил оставить его одного. Не слушая мои слова, он буквально вытолкал меня за дверь.

После этого я Кирилла я не видел — он снова перестал с кем-либо контактировать. Через три недели мне в слезах позвонила мама Кирилла и сказала, что его убили. Убит он был дома, дверь была закрыта изнутри. Полицию вызвали его родители, так как общался он только с ними, и то по телефону — хотя бы раз в три дня они созванивались. Когда он не брал телефон уже вторую неделю, родители, вскрыв дверь, обнаружили тело — вернее, то, что от него осталось. На полу было сплошное месиво из плоти Кирилла.

После похорон Кирилла его мать попросила меня забрать кое-какие вещи из квартиры Кирилла. Зайдя в квартиру и собирая вещи, я обратил внимание на подоконник, на котором стояли три красных цветка. Вид у них был мерзкий, из них сочился красный сок, от них исходил аромат гниющего мяса, да такой, что меня едва не вырвало. Взяв вещи, я быстро вышел из квартиры и запер дверь, борясь с рвотными позывами.

Дело по убийству Кирилла остаётся нераскрытым по сей день. По слухам, те трое отморозков, которые сбили Иру, вскоре все погибли при загадочных обстоятельствах.

СИЗО-1

История моя абсолютно реальна. Все имена, фамилии, места — настоящие, можете поискать в Google, чтобы проверить. Если вы ожидаете сказку про руки из-под двери, то вы не по адресу. Я человек немолодой — за 30, журналист одного из информагентств Кыргызстана. И я напишу только то, что видел и слышал своими глазами. Фамилию свою называть не буду по той же причине, по которой не стал публиковать заметку про ЭТО на ленте информагентства. Боюсь, что засмеют. Но не пропадать же информации...

Вкратце обрисую место действия. В Бишкеке, столице Кыргызстана, есть СИЗО-1 — крупнейший в стране следственный изолятор, где содержатся подследственные, ожидающие суда, и пожизненно лишенные свободы. Всего здесь содержатся около 1400 человек, хотя рассчитан СИЗО на 1325. Мужчины, женщины и даже один младенец — он родился у матери-заключенной и по закону должен находиться с ней. Так вот, в главном трехэтажном корпусе содержатся мужчины, их здесь, естественно, большинство. Недавно, в январе, в СИЗО произошел бунт заключенных, жестоко подавленный спецназом. Жертв, к счастью, не было. Зэки требовали улучшения условий и чтобы новый глава службы исполнения наказаний генерал-майор Шейшенбек Байзаков не мочил «общак» — блатных, проще говоря. Новый глава ГСИН начал «закручивать гайки», показывая криминалу его место. Устраивал обыски, переводил в другие колонии криминальных авторитетов, закрыл общаковские камеры. Вы, наверное, удивитесь, но у нас в стране камеры блатных в тюрьмах до прихода Байзакова реально не закрывались. Надсмотрщики, получая откаты от заключенных, разрешали им гулять по всему СИЗО и вымогать бабки у неблатных и вновь прибывших. У нас даже проституток для зэков проводили! Ну так вот, Байзаков всю эту лавочку прикрыл — зэкам не понравилось. Начался бунт. Более 700 человек взломали двери и вырвались на продолы — тюремные коридоры, чуть было не вырвались из корпуса. Тогда и был задействован спецназ. Бойцы «Омеги», орудуя дубинками и светошумовыми гранатами, быстро разогнали спецконтингент по камерам. Отступая, зэки резали себе животы, шеи и руки (чтобы привлечь внимание общественности), смешивали кровь с водой и разбрызгивали по потолку и стенам. На журналистов и правозащитников реки крови производят незабываемое впечатление... Между тем, делали они порезы аккуратно и профессионально — оттягивали кожу, чтобы не задеть вены и органы, поэтому все живы и остались. Я был в СИЗО на следующий день после бунта — впечатления, мягко говоря, яркие. Везде кровь, зэки орут про беспредел и стучат чашками по дверям — мягко говоря, страшно, но ничего сверхъестественного.

Недавно появилась информация: в СИЗО очередное убийство (раньше там постоянно кого-то убивали, не захотел деньги платить, или живет «не по понятиям», или сделал что-то не то — убирают быстро). Причем раньше убивали аккуратно — пытаясь выдать за самоубийство или передозировку наркотиков, а теперь — чуть ли не разорвали человека. Кровь по всей камере, у трупа — ни одной целой кости. Позвонил Байзакову — говорит, зэки что-то не поделили, вот и покончили с сокамерником. Как всегда — все в отказ, не мы, мол. Чепуху какую-то мелют.

— На конвоиров сваливают? — спрашиваю.

— В том-то и дело, что нет... — Шейшенбек Калькибекович как будто что-то скрывал. — Да не берите в голову... Совсем они умом тронулись из-за наркоты.

Так мне и не удалось тогда выпытать у генерала, что же зэки говорят. Не проходит и двух дней — информация об еще одном убийстве. Таком же зверском: все кости сломаны, голова оторвана чуть ли не наполовину. ГСИН сразу закрывается — никакой информации. Звоню Байзакову, говорит: «Сокамерник убитого озверел, растерзал его, потом ещё себе глаза выколол, буйный, мы его пока в лечебке держим, вроде успокоился». Просит подождать с публикацией — дескать, из-за его реформ на него много кто ополчился, в том числе и чиновники, связанные с криминалом. Только и ищут повод его снять... Мы, журналисты, с большим уважением относимся к генералу, так что об убийствах особо не распространялись. Погиб... и всё. Убит сокамерниками из-за разногласий.

Публиковать подробности, как и обещали генералу, не стали. Но вопрос, что же там случилось, постоянно подогревал журналистское любопытство. После того, как я по нескольку раз день в течении недели названивал генералу, он мне предложил самому приехать в СИЗО — пусть зэки и персонал расскажут про случившееся. Сам он там не был...

Приезжаю, сразу прихожу к начальнику СИЗО Марсу — фамилию не помню, мы почти ровесники, и я его по имени называю. Он дает провожатого, говорит, идите, посмотрите, с людьми поговорите. Обе камеры, где были убийства, находятся в подвале. Здесь находятся пожизненно лишенные свободы заключенные, «закрывашки» — те, кто попросил защиту от «общака» и был переведен в отдельный блок, и простые заключенные тоже. Закрывашка отделена от остальных блоков. «Ни один общаковский сюда никогда не заходил», — хвастался начальник СИЗО. Провожатый явно не горит желанием меня водить по СИЗО.

— Чего нахмурился? — спрашивает его начальник. — Тоже в эти сказки веришь?

В ответ — лишь молчание. Мы идем в подвал.

— Какие сказки? — пытаюсь разговорить попутчика.

— Там все услышите... — он немногословен. — Я сам ничего не видел, мало что знаю.

— Там эти зэки всякую ерунду понапридумывали, — говорит Марс; он, оказывается, тоже решил пройтись со мной. — Теперь вон даже из «закрывашки» в общие камеры перевести просят. Раньше самый густонаселенный отсек был, а теперь меньше половины осталась. Не понимают, олухи, что их наверху «общаковские» быстро загрузят. Блатные с подвала тоже бегут, все умоляют их наверх перевести, хоть к параше — лишь бы наверх. Один пожизненник вены вскрыл — не для показухи, по-настоящему, еле откачали. Десять лет сидел, все нормально было — а теперь перевода требует. Мне кажется, это опять какая-то хитрая акция, чего-то добиться хотят. Ну ладно, дальше видно будет, если что, сил у нас хватит.

Спускаемся к подвалу. В корпусе, как всегда, вонь, тусклое освещение, стены как будто сужаются. Все это очень гнетет. Первый подвальный пост. Молодой солдатик-охранник, бледный, как полотно. В руках четки — видимо, молился.

— И тебя запугали? — по-отечески хлопает его по плечу Марс. — Не боись, скоро сменят.

Подходим к камере.

— Здесь второго убили. — говорит Марс. — Первую камеру уже прибрали. Только зэки туда наотрез отказываются возвращаться. А куда их девать, изолятор и так переполнен...

— Нервы крепкие? — спрашивает, открыв дверь. — Тогда заходи...

Я на своей работе видел много трупов. В том числе и искалеченных. А тут даже трупа не было, но меня все равно чуть не вырвало... ВСЯ камера в крови. Обе двухэтажные железные кровати разбиты в хлам. Разводы крови даже на потолке (а потолки-то высокие!). Не капли, а именно разводы. Как будто труп тащили по потолку, как по полу.

— А сколько убийц было? — в недоумении спрашиваю я.

— В том то и дело, что один, — отвечает начальник СИЗО. — Это ж надо так от наркоты рехнуться, чтоб такое сотворить!

Осматриваюсь. От запаха крови становится плохо. Поскорее выхожу.

— Сынок, уходи отсюда побыстрее... — в кормушку (окно для приема пищи, остальные двери сплошные) из соседней камеры высовывается морщинистое лицо.

Нервничающий надзиратель, который как тень повсюду ходит за мной и начальником изолятора, с грохотом захлопывает кормушку, чуть не ударив по лицу зэка.

— Во время бунта все задвижки на кормушках поотламывали, — говорит Марс. — До них пока руки не дошли, скоро сделаем.

Что удивительно, остальные зэки сидят тише воды — ниже травы. Хотя обычно, видя посетителя, сразу же орут о плохих условиях и беспределе.

— Можно мне с ним поговорить? — спрашиваю Марса.

— Говори, — после некоторых раздумий отвечает он. — А я побежал. Дел много. Потом ко мне зайдешь.

— Уходи, сынок, не о чем со мной разговаривать, — говорит зэк. Надзиратель, что остался со мной, заметно нервничает и просит побыстрее закругляться.

— Не сокамерник его убил, — продолжает зэк. — Здесь все слышали, что происходило. Они оба — и убитый, и его сокамерник — орали, как резаные. А я еще и видел (его камера находится напротив).

— А кто? — спрашиваю я, ожидая очередной рассказ о беспределе надзирателей.

— Призрак!

— Кто?!

— Призрак... Он по подвалу постоянно бродит. Зря мы кровяку по стенам брызгали. Вызвали нечистую....

Мне страшно и смешно одновременно. Матерый уголовник — и верит в призраков. С другой стороны...

— Кум (так называют зэки начальника СИЗО) не верит. Думает, рехнулись мы все. А вот ты сам подумай. Тот, убитый, больше ста килограммов весил, борец был профессиональный. А его сосед — меньше меня (мой собеседник килограммов где-то 40 весом). Как он его мог по всей камере швырять? По потолку таскать? Он себе специально даже глаза вырезал, чтобы не видеть, что в камере происходит.

Меня пробирает дрожь. Смотрю на охранника — бледный, как мел, он кивает: мол, правда.

— Я его уже много раз видел, как и все здесь, — продолжает зэк («Мы все видели», — кричат из соседней камеры). — Он в порванной телогрейке на голое тело, в рваных штанах, босиком. Все тело изрезано бритвой, особенно лицо. Вместо одной руки — угловина (угол железной кровати, зэки их отламывают и используют как оружие во время бунтов). Я видел... Он того, здоровяка, как тряпку швырял, по потолку таскал. А щуплого не тронул... почему-то...

— Брат, попроси нас перевести хотя бы с подвала, — умоляет уголовник из соседней камеры. — Век не забудем...

— Говорят, он уже вверх поднимался, на второй этаж... Раньше только в подвале был, — продолжает рассказывать мой собеседник.

Тут в одной из камер на дальнем конце продола (из закрывашки) раздается дикий вопль и плач одновременно:

— Он пришел, вон он стоит! Опять... Не меня... пожалуйста... Я ничего не делал, не брызгал кровь!

Остальные зэки тоже шепчут отговорки. Кто-то громко молится.

Кровь стынет у меня в жилах. Впервые в жизни мне хочется попасть в камеру, а не стоять на виду посреди коридора...

— Пошли, быстро, только не беги, вниз смотри, — тихим голосом повелевает мне сопровождающий солдат и чуть ли не за шкирку тащит к посту. Постовой с закрытыми глазами громко молится Аллаху. Везде слышен тихий плач. Моргает свет. Мой сопровождающий вздрагивает всем телом, чуть не оторвав мне рукав куртки. К счастью, свет мигнул только на секунду.

— Где он? — свой голос кажется мне женским.

— В конце коридора, но не вздумай смотреть! — До поста совсем немного. — Я его уже несколько раз видел. Посмотришь на него, он просто стоит, в глаза смотрит. Моргнешь или взгляд отведешь — а он уже на десяток метров ближе, угловиной машет... Кто долго смотрит... Говорят, что это он их из-за взгляда. Они видели плохо, рассмотреть пытались...

Меня, абсолютно онемевшего, выводят из подвала. В последнюю секунду, уже поворачиваясь на лестницу наверх, смотрю в конец коридора. Успеваю заметить лишь темный силуэт с угловиной в руках — или вместо руки? Под стоны и крики зэков я вылетаю на улицу — во внутренний двор СИЗО, на свежий воздух. Меня пробирает крупная дрожь. Другой солдатик понимающе на меня смотрит:

— Опять он?

Мой сопровождающий кивает в ответ. Его тоже изрядно потряхивает.

Тот солдатик в ответ произносит несколько крепких словечек и уходит.

Стою, курю на улице. Руки дрожат. Два раза роняю сигарету на снег. Поднимаю и курю дальше. Негигиенично, конечно, особенно в тюрьме, но мне всё равно...

Докурив, залетаю к начальнику СИЗО, благодарю за экскурсию и, ссылаясь на срочную работу, убегаю прочь. Чуть ли не вырываю на контрольно-пропускном пункте из рук сотрудника ГСИН свое удостоверение и выбегаю на улицу, на волю.

Прошло уже два дня. Заставляю себя думать, что это ГСИНовцы специально для меня спектакль устроили — чтобы скрыть настоящие обстоятельства убийства, а заодно и посмеяться над впечатлительным журналюгой. Стараюсь не верить... Иначе просто спать не смогу.

Потайная комната

Случилось это не так давно — месяц назад. Мы с другом, можно сказать, «сталкеры»: нас хлебом не корми, дай только в старое здание забраться. И не просто забраться, а пошарить там. Фонари и ножик всегда при себе, спички у меня, тушенка у него. И мы нашли очередной недострой — в 90-е забросили строительство. Там и сторож есть — старый дед, который нас пропустил за «пузырь» водки.

В здании было 12 этажей. На первом много пепелищ от костров (штуки четыре) и пятен — не то мазут, не то дёготь, не то что-то ещё. Когда мы добрались до 10-го этажа, стало очень плохо пахнуть. Идем в конец этажа — запах усиливается. Да так, что около стены нас стошнило. А пока я стоял, нагнувшись, заметил под стеной дыру размером три на три кирпича. Посветили фонарем а дыру и пришли в ужас: за стеной была потайная комната, полная расчлененных зверей — птицы, собаки, кошки, даже свиньи, кажется, были. И это все гниет. А порезаны они страшно.

Разумеется, мы сбежали мгновенно оттуда. А через 4-5 дней собрали команду в десять человек, купили респираторов и вернулись туда. Поднимаемся на 10-й этаж. Запаха нет. Еле нашли ту комнату, заглянули в дыру — ничего нет, пустая комната. Поднялись на 11-й этаж, на 12-й, обыскали крышу, — нигде нет ничего похожего.

Что больше всего нас поразило — такой мощный запах не мог выветриться за пять дней. Физически просто. А никакими освежителями воздуха там не пахло.

Последнее фото

Был у меня друг-фотограф. Очень любил делать черно-белые работы и снимать пейзажи а-ля «скучная серая блеклость». Ну вот нравилось ему создавать гнетущее ощущение своими фотографиями, и все тут.

Недавно он написал мне в почту, что нелегкая занесла его в рабочее время на местное кладбище. Фотоаппарат под рукой, пейзажи, соответствующие его вкусу... Вот и начал он снимать черные деревья да ворон на крестах.

Особенно ему понравился вид одного старинного склепа. У нас до революции много польских католиков да евреев жило — вот они и строили склепы. Начал он его и так снимать и сяк. Конечно, войти вовнутрь даже мысли не было — уважение к усопшим, как-никак.

В трех словах: решил мой товарищ прийти сюда и завтра, с хорошей светотехникой и более сильным аппаратом, чтобы сделать качественные и добротные снимки.

Когда ехал домой, полистал фотографии на фотоаппарате. Какие-то удалял, какие-то нет — всё, как всегда.

Вечером, решив обработать понравившиеся фотографии «Фотошопом» на компьютере, мой друг обратил внимание на одну из фотографий. На снегу были видны отпечатки лежавших вокруг этого самого склепа людей. Обычные контуры людей мужского телосложения, лежащих «бубликом» на снегу, явно в верхней одежде.

Стал работать со слоями и в одной из рабочих настроек увидел, что дверь склепа приоткрыта, а из щели смотрят чьи-то глаза. Контуры лежащих вокруг людей стали более различимы — они, как стало понятно, все лежали головой в сторону полуоткрытой двери склепа. Создавалось впечатление что их, как котят, разметало то, что находилось за дверью.

Сказать, что друг перепугался — не сказать ничего. Он начал сразу в Интернете разговаривать по этому поводу с экстрасенсами, ворожеями, да и просто шарлатанами. И кто-то очень добрый ему посоветовал сходить завтра еще раз на то же место, открыть дверь склепа и фотографировать с разных ракурсов. Мол, тогда и поймет мой друг, что это за существо.

На этом письмо заканчивалось.

Моего друга нашли возле того злосчастного склепа: разорван живот, внутренности по снегу, кровь вокруг склепа... Я успел его увидеть в том же месте до того, как следственная бригада дала команду медикам убирать тело. Что меня поразило — это его перекошенное и застывшее в ужасе лицо. Рот открыт в крике, а глаза даже медики не смогли закрыть. Фотоаппарат держал мертвой хваткой. Натоптали вокруг только следователи да обычные постовые. Ни следов, ни мотива, ни зацепок.

Преступление из ряда вон взбудоражило весь городок. Только об этом ужасном событии все и говорили.

Где-то через месяц по долгу службы я общался с ведущим следователем того дела. Вот он мне и рассказал, что как только изъяли фотоаппарат, так сразу же проверили карту памяти на предмет запечатления подозреваемых лиц. На фотоаппарате было только одно фото: открытая дверь склепа с какими-то двумя красными точками, напоминающими глаза животного, которые способы отражать свет.

В конце следователь добавил, что, изучая историю этого склепа, он наткнулся на информацию довоенных времён. Когда-то во время раскулачивания местные мужики решили ограбить несколько могильников католического и иудейского происхождения. Вот их возле того склепа и нашли — с разорванными животами, свернувшимися на земле калачиком, с застывшими выражениями ужаса на лицах...

Пожиратель

Три года назад мы с братом ночью зимой шли из одного поселения в другой. Дорога длиной в полтора километра расположена таким образом, что с одной стороны на возвышении располагается шоссе, а с другой — крутой спуск к пескам (искусственно намывались) и болоту.

На середине пути брат остановился закурить, я тоже. Тут мы услышали какой-то хруст снизу со стороны спуска. Не похоже на треск веток — как будто кто-то огурцы свежие пополам ломает. Мы заинтересовались, что там происходит, и пошли смотреть. Я включил фонарь и поймал лучом в темноте что-то шевелящееся и белое. Мы решили спуститься, глянуть... и тут луч моего фонаря остановился на совершенно голом лысом человеке с дикими глазами, лицо и руки которого были в крови, а изо рта свисали куски мяса с шерстью. Собственно говоря, он ел кота, причем, видать, свежепойманного. Увидев нас, бросился бежать вниз по склону. Мы побежали за ним. Думали — поймаем и разберемся, а вдруг психопат какой?

Через десять метров погони мужчина исчез. Следы оборвались посреди снега. Никаких ям, дыр, колодцев в этом месте склона не было — я излазил там всё. Колодцы от того места стоят метров через сто только. Человек просто исчез, пошел на обход дерева и испарился. Не было слышно хруста веток, как если бы он карабкался на дерево. А вот кот — точнее, то, что от него осталось — никуда не делся. После исчезновения пожирателя мы почувствовали страх и пустились спринтом до дома. Себя особо пугливым назвать не могу, брата тоже, но тем не менее...

Я потом год, наверное, боялся в том месте ночью ходить. Если так случалось, что шёл один, старался погромче музыку на телефоне включить.

Плов

Москва. Казанский вокзал. Отсюда минчанам предстояло удивительное путешествие на Восток — страну неописуемых красот и легенд. Соседями по купе оказались молоденькая русская девчушка и женщина-узбечка с небольшим багажом.

В дороге знакомятся быстро. Пили зеленый чай — угощала и расхваливала питье узбечка, работающая контролером в женской исправительно-трудовой колонии под Ташкентом, рассказывала разные житейские истории...

«… Гульнару осудили на 15 лет, и она мужественно и молчаливо переносила все тяготы тюремной жизни. Кроткая, добрая, чуткая — представить было даже трудно, что эта маленькая женщина совершила преступление, от которого содрогнулась вся приташкентская округа. Кстати, вы, говорите, из Минска? Так она — ваша землячка! Точно помню: дразнили ее «бульбашкой». Попала в наши края совсем молоденькой девчонкой, привез ее узбекский парень, служивший срочную в Белоруссии.

Женой-красавицей Теймураз гордился. Родственники тоже приняли чужестранку. Пособили сообща дом отстроить. Вскоре ребеночек появился. И вся улица пришла поглазеть: белый или смуглый?

Мальчишка уже крепко на ногах держался. Мать души в нем не чаяла. Теймураз же относился к сыну прохладно:

— Не похож он на меня. Не мой! Нагуляла, сучка!

Первая вспышка хоть и была словесной, но ранила сердце Гульнары, как окрестили на здешний манер славянку Галю.

— Да о чем ты, Теймураз? Присмотрись к сыну — глаза твои, чуть-чуть раскосые.

— Я и тебе раскосые сделаю.

Обещание молодой муж тут же исполнил. Избил Гульнару хладнокровно и жестоко. Из дома выходить строго-настрого запретил:

— Увидят соседи или пожалуешься кому — убью! И тебя, и твоего выродка.

Гульнара стерпела. Лишь как-то пожаловалась на тяжкую долю свекрови:

— Шибко бьет он меня. А я ведь второго ребеночка ношу под сердцем.

— Побьет да перестанет. Это — Восток, ты лаской да любовью должна смягчить сердце мужа. По твоей вине оно стало жестоким! Я вырастила сына добрым и нежным.

... — Жаловаться бегала! — Теймураз влетел в комнату бешеным зверем. — Плохо тебе живется? Сейчас станет лучше!

Гульнара не чувствовала ударов. Не кричала, не стонала. Только слезы текли по ее разбитому в кровь лицу.

Больше недели Гульнара не могла твердо стать на ноги. Оклемалась. Не так сильно болела уже и выбитая челюсть. Только живот беспокоил — тянуло что-то, резало, кололо. «Это мучается от боли мой ребеночек». Гульнара переживала — и не напрасно — за благополучие человечка, который должен был появиться на свет. Должен был и не появился. Разбитый плод начал загнивать в утробе матери, и врачи чудом спасли саму Гульнару.

Теймураз приутих. Через какое-то время Гульнара почувствовала, что внутри ее вновь подает признаки жизни новое существо.

— Я беременна, Теймураз. И ты, пожалуйста, не бей меня, чтобы не повторилось прошлое.

— Ладно, не буду. Ты мне еще девять сыновей родишь.

— И доченьку, — прижалась к мужу Гульнара.

Девяти богатырям не суждено было появиться на свет. Появилась доченька. Не на воле, не в родительском доме — в тюрьме. К тому времени Гульнара была уже осуждена за убийство.

… Гульнара только-только пришла с базара, закупила фруктов и овощей. Она намеревалась отметить первую «круглую» дату сынишке — пятилетие.

— Что? День рождения? — Теймураз аж побелел от злобы. — В честь белобрысого звереныша устраивать пиршество? Да никогда! Только через мой труп!

Теймураз неистовствовал. Гуля поняла: будет бить. От греха подальше заперлась в комнате. Она не видела, что в этот момент открыл дверь сынишка. Не видела, как в ярости Теймураз толкнул его с чудовищной силой. Мальчик отлетел и ударился о стенку, не успев издать ни единого звука. По комнате только прокатился глухой удар. От него встрепенулась Гульнара, но не появилась из своего укрытия. Вышла лишь тогда, когда Теймураз замаячил по двору, завел «Жигули» и уехал.

Сынишка неуклюже застыл на полу. Гульнара подумала, что набегался за день, устал и уснул. Наклонилась, чтобы взять на руки и отнести на кровать, и окаменела: из приоткрытого рта мальчика текла кровь. Тело было бездыханное.

— Никому ни слова! — за спиной послышался ненавистный голос. — Врачам скажешь, что упал с лестницы, ушибся головой. Поняла? Нет, ты лучше молчи, с врачами говорить буду я.

Мальчика похоронили. Гульнара стала собирать вещи.

— Ты куда это?

— Домой. Так жить я больше не могу.

— Никуда не уедешь! Опозорить меня хочешь?

Несколько дней Теймураз не выпускал Гульнару из дома, держал взаперти.

— Успокоилась? Вот и хорошо. А теперь сходи на базар, закупи продуктов. Мне тридцать лет исполняется. Или забыла?

Теймураз уехал созывать родню и друзей. Гульнара ушла на базар. Она уже знала, как отпраздновать юбилей отца и убийцы двух ее детей.

Вечером сели пить чай. Вдвоем.

— Человек пятьдесят будет. Мать поможет приготовить плов.

— Не надо. Я все сделаю сама. У меня все приготовлено.

Теймураза после чая разморило, он начал зевать.

— Иди приляг, — Гульнара обняла мужа, провожая в спальню. Теймураз увлек ее за собой.

— Подожди. Позже. Я еще на кухне похозяйничаю.

Теймураз еще раз сладко зевнул, веки его слипались. Гульнара обрадовалась: значит, снотворное подействовало.

В спальню она заглянула через час — полтора. Муж похрапывал. Потрогала — спит крепко. Дрожащими руками размотала веревку, одним концом продела под шею. Завязала. Скрутила руки и ноги.

Муж спал почти до утра. Гульнара же не сомкнула глаз. У ног ее лежали охотничий нож-кинжал и топор. Ждала, когда кончится действие снотворного. Хотела, чтобы муж знал, за что умирает. Хотела излить все, что скопилось на душе. Временами только одолевал страх: вдруг, когда начнет убивать, не выдержат веревки, и он вырвется? За себя Гульнара не боялась. Опасалась, что не сбудется месть.

Пробудившись от сна, Теймураз не понял, что с ним. Руки, ноги затекли. В голове шумело. Он снова закрыл глаза, надеясь, что это — сон.

— Открывай глаза и уши, муженек, — отрешенно проговорила Гульнара. — Сейчас ты умрешь. Лютой смертью. И пусть меня простит Бог или Аллах.

Гульнара занесла кинжал над Теймуразом. Тот в страхе закрыл глаза.

— Нет, смотри, смотри, как из тебя будет вытекать поганая кровь. Ведь тебе же не было страшно, когда кровь текла из меня, из убитого тобой сыночка.

Острие кинжала вонзилось в живот. Теймураз вскрикнул.

— Больно?! И нам было больно. Ты учил терпеть, никому не жаловаться. Вот и терпи, а пожаловаться тебе некому.

Она била ножом в живот, грудь, руки. Комнату заполнили нечеловеческие крики. Гульнара била и била. Знала, что соседи, если даже и услышат, все равно не придут — здесь такие законы.

Теймураз уже не кричал. Обрезав набрякшие кровью веревки, Гульнара начала расчленять тело. Те части, что не поддавались кинжалу, рубила топором…

Кто-то вдруг постучал в дверь. На крыльце стояла свекровь.

— Сын просил помочь приготовить плов, — вместо приветствия прошипела она.

— Не надо. Сама справлюсь. Приходите вечером. Все будет готово.

Свекровь открыла рот, чтобы возразить. Перед самым носом хлопнула дверь, щелкнул засов.

К назначенному времени стали собираться гости. Включили музыку. Свекровь придирчиво оценивала то, что приготовила невестка. По привычке шипела под нос, высказывала замечания, добавляла специи, но в целом осталась довольна — невестка освоила восточную кухню.

— А где Теймураз? — спросил его старший брат. — Гости уже все собрались. Нехорошо заставлять ждать.

— А он и просил, чтобы не ждали, без него за стол садились, — как можно спокойнее ответила невестка.

— Ты что, сумасшедшая? Или он умом поехал?

— Умом он не поехал, предупредил просто, что таков сюрприз: он будет в разгар пиршества.

Брат Теймураза недовольно сверкнул глазами. Отец, явно сдерживая разрывающие его эмоции, дал команду:

— Гости дорогие! Всех просим к столу. Чем богаты, тем и рады. У именинника важные дела, он немножко задерживается.

Произнесли первый тост, второй, третий…

Хмельные гости нахваливали плов, а затем затребовали: давай именинника!

— Гульнара! Где ты прячешь благоверного?

— Он, наверное, в спальне закрылся.

Шутку острослова встретили одобрительным смехом. И в этот момент на пороге зала появилась Гульнара. Родственники и гости смолкли, будто языки проглотили, изумленно тараща глаза на поднос, который держала перед собой Гульнара.

— Вот ваш любимый сын и друг. Встречайте.

Кто-то вскрикнул, кого-то стошнило. Зазвенела падающая посуда. Женщины завизжали. Мать Теймураза рухнула на пол. Замертво. Разрыв сердца.

На подносе лежала… голова Теймураза. Волосы гладко и аккуратно зачесаны.

— Съели вы своего именинника. Это все, что осталось, — Гульнара поставила поднос с головой мужа на праздничный стол, у места, оставленного специально для опаздывающего виновника торжества.

— Убью! — мертвую тишину расколол крик отца Теймураза, бросившегося на невестку. Кто-то перехватил его руку с вилкой, занесенную над головой Гульнары-Гали.

— Опомнись! Остынь!

Гульнара рухнула, потеряв сознание, на пол…».

— Возможно, — заключила свой жуткий рассказ попутчица из поезда Москва — Ташкент, — это и спасло ей жизнь. На суде она ничего не скрывала, чистосердечно созналась в содеянном. Вместе с мучителем-мужем, вернее, его останками, хоронили и мать. Отец тронулся умом.